Зробити стартовою Додати в обране Написати листа

Кнопка сайту:

ТРК «Круг»





Объединенная Православная Молодежь

Национальный Союз

Головна Твори Насилие, деньги и секс в жизни Романа Шухевыча. ч.6

Насилие, деньги и секс в жизни Романа Шухевыча. ч.6

 

Шесть пуль

.. .«Как в Сараево» - по известной цитате из «Швейка». Сегодня уже неизвестно, какой из трех сохранившихся пистолетов сараевского убийства использовал Гаврила Принцип. В нашей истории и «принципов» и пистолетов будет куда больше.

Убийство Тадеуша Голуфко, хотя и формально раскрытое, остается загадкой. Публицисты обеих конфликтующих ОУН сделали немало, что бы еще больше запутать эту историю – «не в интересах правды, но в интересах истины», как выразился бы Е. Катаев. Попытаемся разобраться в нагромождениях «истины» не претендуя на отыскание «правды» - только установление более-менее доказуемых обстоятельств дела. Затем, выскажем наши соображения по поводу «истины».

Обратимся к немногим фактам. Голуфко был убит в Трускавце 29 августа 1931 г. в пансионате Сестер Служебныць. (Zgromadzenie Sióstr Służebniczek NMP Niepokalanie Poczętej, Се́стри-Служе́бниці Пренепоро́чної Ді́ви Марі́ї (ССПДМ прим. Конс.) Магдалина Сирак, игуменья и управляющая пансиона показала в суде, что в тот день, в субботу, привратник (он же посыльный) Олесь Буний (один из обвиняемых) напомнил ей о просьбе Голуфка подать ему счет. Первоначально отъезд был назначен на пятницу 4 сентября, но за несколько дней до отъезда (27 августа?) тот сообщил, что съедет в понедельник – 31 августа и попросил приготовить счет. А на следующий день сказал, что уедет еще раньше – в воскресенье.

По случаю, Голуфко написал насколько доброжелательных слов в гостевую книгу: «Пребывание в пансионате сохраню в милой (моему сердцу - Авт.) памяти. Я благодарен за заботу, старательность и доброжелательность, за что благодарен сестре-игуменьи и всей общине». Дату поставил 30 августа, днем назначенного отъезда.

 

Но как Тадеуш Голуфко оказался в этом пансионе и вообще в Трускавце и почему так спешил с отъездом? Ответ содержится в его телеграмме от 27 августа. Голуфко написал жене, что бы та немедленно получила его «посольскую диету» (депутатское жалование) и выслала деньги телеграфом. Предстояло платить за «оздоровление и пансион», а наличных не было.

Подобно многим другим пилсудчикам, бракоразводные истории которых стали светскими анекдотами (см. Женевьева Табуи «Двадцать лет дипломатической борьбы» Авт.) Голуфко был разведен и женат во второй раз. (Автор намекает невежественным читателям на то, что тогдашнее польское право не предусматривало развода, иначе, чем через смену вероисповедания. Начинали обычно с протестантизма, затем шло православие, некоторые доходили до иудаизма или даже ислама. Героиней многих светских анекдотов, один из которых пересказывает Табуи, была вторая жена Юзефа Бека – Ядвига Салковска. Она пересказала эти истории в своей автобиографии «Когда я была экселенцией», написанной, когда сама автор уже работала в Лондоне уборщицей. Прим. Конс.)

Приходилось содержать двух детей от первого брака, вторую жену с маленькой дочкой, мать и болящую легкими сестру. Финансовые проблемы и стали причиной появления Голуфка в Трускавце. Когда в июльскую жару врач признал у пациента ослабление сердечной деятельности и посоветовал съездить на тосканский курорт Montecatini, денег на любимую Тоскану не было, пришлось ограничиться Трускавцом возле Дрогобыча. Многие из читателей уже понимают – какая это «жопа». Но и там, приличный польский пансионат был для бывшего руководителя Восточного отдела МИДа, сооснователя и вицепрезидента ББ, короче – одного их «центровых» в правящей группировке, дороговат. Можно только удивляться «польским порядочкам» (крылатое немецкое выражение тех лет - Прим. Конс.) и тому, что польские законодатели не предусмотрели для себя выплат на «оздоровление».

Поселиться в «украинском» (греко-католическом) пансионате было для Голуфко также и своего рода политической демонстрацией. Год назад началась пацификация. Реакцией на нее стали протесты. Согласно «малого версальского договора», подписанного Польшей в далеком 1919 г. национальные меньшинства страны – в случае «утеснения их прав» могли обращаться непосредственно в Лигу Наций. В начале декабря 1930 г. украинские послы - Милена Рудныцька, Васыль Панейко, Олекса Яворовський направили туда жалобу. В конце месяца уже все украинское парламентское представительство раскачалось и направило в Лигу Наций петицию с просьбой «рассмотреть методы, используемые польскими властями в отношении украинского меньшинства».

Всего поступило несколько сотен петиций, в том числе и от украинских организаций диаспоры, прежде всего - из США и Канады. Состоянием на конец 1930 г. теме пацификации было посвящено 160 статей в англоязычной прессе во всем мире и 400 в немецкой и австрийской. Полякам стало ясно – откуда дует ветер. В 1931 г. в Праге ПУН (Провид Украйинськых Националистив) издал книгу «На вичну ганьбу Польщи, твердини варварства в Европи» с описанием этого «варварства» и возмущенной реакции на него «международной общественности». Польская сторона утверждала, что издание «черной книги» на нескольких языках оплатила Германия.

Вопросом пацификации заинтересовались и в Британии. 14 октября 1930 г. «Манчестер Гардиан» опубликовала обширную статью «Польский террор в Украине». Двое депутатов от лейбористов посетили «усмиренные» поветы и выступили с докладом в парламенте. Когда с петицией в Лигу Наций обратился британский «Союз демократического контроля», под обращением которого подписались 65 британских парламентариев, это произвело впечатление. Вопрос пацификации был принят к рассмотрению.

В январе 1931 г. был сформирован «комитет трех» из представителей Великобритании, Норвегии, Италии, который и начал расследовать взаимные обвинения. Польская сторона защищалась отчаянно, указывая на то, что трактат об охране меньшинств накладывает на них обязанность лояльности, а пацификацию вызвали сами украинцы своей акцией против польского населения, и что «использованные ими методы намного превышали те, что пропаганда предъявляла Польше».

Для нас в этой истории важно то, что пока шли дебаты, на исход которых обе стороны возлагали большие надежды, Коновалец был более, чем заинтересован в отсутствии какого-либо, пусть даже и «ответного» «украинского террора» в Галычини. Если верить последующим заявлениям, он приказал «запретить все акты террора», пока в Лиге Наций обсуждают «украинский вопрос». На Дрогобыччыну, в местные группы, приказ «прекратить акцию саботажа», якобы, пришел в июне 1931 г. Вопрос в том, кто в Краю этого приказа бы послушался? С 1929 г. коммунисты активно агитировали под лозунгом «долой Коновальца – да здравствуют низы ОУН!» А на то, что коммунисты были тогда в этой среде силой, указывает и свидетель – аспирант полиции Дмытро Будбен: «После роспуска «Пласта» половина пошла к националистам, а вторая половина к коммунистам».

В сложившейся ситуации Голуфко оказался едва ли не единственным из крупных польских политиков, который пытался сгладить последствия конфликта. Он ходатайствовал об освобождении арестованных (Состоянием на 17 марта 1931 г. из 909 обвиняемых, отданных под суд, 698 были оправданы и освобождены), вел закулисные переговоры с украинскими парламентариями о возможной платформе украинско-польского соглашения. (25 февраля 1931 г. состоялись перговоры между представителями фракций ББ и УПК - Украинского Парламентского Клюба, представленного в основном УНДО. Поводом стало обращение посла Галущинського к премьеру Валерию Славеку с просьбой освободить «превентивно арестованных» в ходе пацификации украинских послов во главе с д-ром Левыцькым – главой УНДО. Славек переадресовал Галущынського к Голуфко и Енджеевичу – мол, те в Президиуме ББ имеют решающие голоса в таких делах. Если верить Галущинскому, украинцы поставили следующие требования:

а) освободить украинских послов

б) немедленно реактивировать три (закрытые) украинские гимназии

в) прекратить «бескровную пацификацию» - запреты и роспуск легальных украинских организаций

г) компенсировать ущерб, нанесенный пацификацией.

Голуфко и Енджеевич заявили о готовности правительства «поставить украинский вопрос в более широкой плоскости». Условием «смены курса политики правительства в отношении украинцев» он назвали декларацию лояльности со стороны УПК и… отзыв жалоб на пацификацию из Лиги Наций. Украинцы в лице послов Луцького, Загайкевыча и Галущинського, отказались и переговоры прекратились не начавшись. Прим. Конс.)

Свои взгляды на украинскую политику Голуфко изложил еще в статье «Минимальная программа польской политики в Восточной Галиции и на т. н. Кресах» (опубликована в журнале «Droga» в декабре 1924 г.) Основными он полагал два постулата: «1) что бы население Кресов не тяготело к России, ни советской, ни како-либо иной. 2) Что бы образование в будущем государства украинского и белорусского на землях, сегодня захвачеенных Россией, что может произойти только революционным путем, то есть страшным сотрясением российской государственности, не вызвало сотрясения и на Кресах. Другими словами, что бы такой радостный и желанный для Польши факт образования независимой Украины и Белоруссии не вызвал внутреннего излома польской государственности в момент, требующий от нее большой бдительности, а кто знает и выдающейся помощи, встающим к новой жизни народам…. Труднейшей и наиболее опасной задачей будет огосударствливание православной церкви, что станет возможным только через основание большого количества духовних семинарий, украинских и белорусских не только по языку, но и по духу.» Что касается Восточной Галиции с ее смешанным населеним, в котором наиболее развитую половину составляли поляки и еврееи, то Голуфко предлагал ввести там широкую автономию и собственный сейм. В 1930 г. Голуфко продвигал план создания в Восточной Галычине только одного воеводства (вместо трех прежних: львовского, тарнопольского, станиславского), а себя видел в нем воеводой (как Юзефович на Волыни. Прим. Конс.).

Такая деятельность создала Голуфко врагов – и не обязательно среди украинцев. Голуфко не был популярной фигурой среди польского политикума. Против его проекта создания единого воеводства выступала вся польская правица, по его собственному определению - «крикливая и глупая «Народная Демократия» и ее организации в Восточной Галычине, также – местная администрация, в большинстве своем – настроенная шовинистически.

Уже после известий о деле Барановскького, в феврале 1933 г. в немецкой газете «Фоссише Цайтунг», близкой к «Стальному шлему», был опубликован ряд статей, в которых утверждалось, что «от посла Тадеуша Голуфко избавились некоторые поляки», поскольку тот, будучи «доверенным лицом маршала во всех вопросах восточной политики» (Голуфко в ББ держался одиночкой, как «либерал» и «перебежчик» из ППС, в «группу полковников»: Бек, Енджеевич, Перацкий, Славек не входил, прежде он был связан с Пилсудским через ППС и ПОВ. Министерских постов он не занимал, выше вицеминистра пропаганды в 1918 г не поднимался, наиболее заметная должность – руководитель восточного отдела МИД. Но в группе пилсудчиков позиция фигуры измерялась частотой встреч с Комендантом, а не постом. Голуфко был вхож – Пилсудский доверил ему в 1926 г. «Прометей» - свою мечту о восточной политике Польши. В 1927 г. «Украинский революционер», орган ЗУНРО, оповещал, что «Голуфко распоряжается фондами, предназначенными на ведение «украинской политики». Прим конс.) препятствовал им в проведения «более острого политического курса и полицейских методов в подходе к украинскому делу в Польше, от чего зависела и их собственная карьера». «Этот чиновник был также личным врагом Голуфка, который за несколько дней до своей смерти резко выступил против него на одной из конференций правящей партии (ББ) и хотел убрать его с должности». Намек был более чем прозрачен, эти номера газеты были в Польше конфискованы.

Выше мы уже упоминали о Казимеже Ивахуве – референте по украинским делам во львовском воеводстве. Сам он на процессе показал, что встречался с Голуфко лишь один раз – летом 1931 г. когда то прибыл во Львов с докладом для львовской группы ББ (Львов считался «эндецким» городом. Авт.) Посол тогда посетил отдел безопасности в воеводском правлении, где имел разговор с начальником отдела Роговскии, на котрый был приглашен также Ивахув – признанный эксперт в украинских делах. Со слов Ивахува разговор велся «исключительно об украинских делах. Было видно, что посол Голуфко относится к украинскому вопросу в принципе доброжелательно, но говорил он об этих вещах чисто теоретически и принципиально, не развивая никаких концепций. (Перед замом начальника отдела безопасности в воеводстве? Авт.) На послеобеденный доклад посла Голуфка я не пошел.»

Отношение Ивахува к «украинским делам» на корню подсекало все попытки Голуфка выработать какую-то «общую платформу» Встретившись с ним однажды он принял решение убрать того с должности и заменить, человеком, с которым можно будет сотрудничать. О чем Ивахува, якобы предупредили осведомленные коллеги. Этот конфликт послужил основанием для версии, будто Ивахув, руками Барановського, устранил Голуфка.

Пребывание известного варшавского политика - депутата от правящей фракции в пансионе с.с. Служебниц должно было вызвать фурор в маленьком курортном городке, жизнь в котором обычно была «неимоверно нудна». Но фурора не было. Ни одна из польских газет Дрогобыччины не опубликовала имени Голуфка в списках отдыхающих, что было обычной практикой, да еще в разгар «огуречного сезона» - когда местной прессе не о чем писать, кроме видов на урожай огурцов (У. Марка Твена – прибытие в город возов с сеном. Авт.). Почему? Возможно, прессу об этом попросили.

Весть о том, что семья Пйонтекив зарезервировала для Голуфко комнату в пансионе у греко-католических сестер ввергла местного коменданта полиции Яна Мыделя в панику. Обстановка, мягко говоря, не благоприятствовала отдыху… Голуфко приехал в Трускавец 8 августа – в день когда произошло нападение на почту в Трускавце, а вскоре был убит и руководитель польской политической полиции в Бориславе Букса. Почему Голуфка в такой ситуации не охраняли? Впоследствии, Михал Юркевич, начальник следственной полиции в Самборе, показал в суде, что «личная охрана» предоставлялась по поручению вышестоящих властей, но такового в данном случае не последовало. По поручению комиссара Грубера, Голуфко посетил агент Черкавски, предложивший ему «охрану во время прогулок». Голуфко от такой «охраны» отказался.

Распорядок дня курортника был однообразен. Вставал в шесть, на голодный желудок отправлялся к источнику «нафтуси», названной так за нефтяной привкус, затем купание в «здоровой» солоновато-газированной воде, завтрак и чтение книги – недавно изданного третьего тома "Dziejów Polski w zarysie" Michała Bobrzyńskiego. В два опять марш к источнику в толпе прочих курортников, несущих стаканы своих пансионатов… прогулка, обед, прогулка. Затем вновь «нафтуся», прогулка ужин, чтение и отход ко сну в комнате № 5 на первом этаже нового пятиэтажного здания пансионата. По свидетельству управляющей, гостей он не принимал ни разу.

Рассказывают, что 29 августа Голуфко повстречал на прогулке Томаша Арцишевського – социалиста и тот одолжил ему денег - расплатиться. Расстались они около 18 часов. Затем Голуфко начал спешно паковаться, что бы уехать тем же вечером, но помешала, внезапно накатившая на город буря… Все это так мелодраматично, что вполне может быть использовано в сценарии фильма…

Обстоятельства дела выглядят несколько иначе. Время, когда произошло убийство – 20.30, по другим данным – «двадцять по восьмий», очевидно названо приблизительно, исходя их распорядка дня в пансионе. В это время жильцы обычно ужинали, принимали ванну, или им делали массаж. В день убийства, как и каждый вечер, Голуфка посетил массажист. Ужин ему подали не в столовую, а в его комнату, куда Голуфко удалился около 19 часов. Исходя из положения тела следует, что он разделся, лег в постель и начал читать книгу.

В тот вечер разразилась гроза и что происходит, стало ясно не сразу. Жильцы и служба должны были слышать выстрелы – их было немало, потом насчитают шесть. Постоялец Фелиция Высовиньска, проживавшая в комнате расположенной рядом, показала, что слышала выстрелы и (первой) вышла в коридор, где увидела двух молодых людей, убегавших по лестнице, один из которых, якобы, тоже угрожал ей оружием.

Кароль Брыковски, директор банка в Ясле, занимал комнату на том же этаже – в партере. Он показал, что видел двух молодых людей, спускавшихся по лестнице, один из которых, якобы угрожал ему оружием. На его крик, что кто-то убит, гость пансиона (постоялец ) Высовиньска, приоткрыла дверь своей комнаты и указала на комнату Голуфка, сказав, что там произошло что-то «плохое». Увидев «искаженное болью лицо» жертвы свидетель стал звать на помощь и побежал за доктором. На улице он остановил машину и послал водителя оповестить полицию и врача.

Мария Фабяк, служанка, показала в суде, что несла из кухни в столовую чай для постояльцев, когда увидела «двух мужчин, закутанных в плащи с поднятыми воротниками, сбегавших по лестнице вниз». В коридоре в это время уже был один из постояльцев – директор Кароль Брыковски. Вместе с ним она вошла в комнату Голуфка увидела на кровати «окровавленное тело».

Подсудимый – Олесь Буный, привратник в пансионе, показал, что по приказу Биласа (один из убийц) пошел в кухню и сел за стол ужинать. Вскоре прозвучали выстрелы и в кухню вбежала служанка Фабяк, кричавшая об убийстве Голуфка. Буний выскочил в коридор и там кто-то из гостей приказал ему бежать за врачем. Когда он с ним вернулся, то только на минутку задержался в комнате Голуфка. (Затем) ему сказали стоять в коридоре и не пускать в комноту прочих жильцов, стремившихся туда заглянуть.

Управляющая во время убийства также находилась в рефектарии (столовой для персонала?), где ее нашла Мария Фабяк, которая и сообщила ей о случившемся.

По прибытии д-р. Кароль Луневски констатировал смерть Голуфка. Авт.)

Исходя из внешнеполитических обстоятельств – сессия Лиги Наций как раз рассматривала петиции о пацификации, польские власти приложило все возможные усилия, что бы удержать «польскую улицу» от погромов. Ну, как потерпевшие опять петицию напишут… Уже 1 сентября львовский воевода издал сообщение для населения:

"Публічну опінію потряс факт скритовбивства на особі посла Тадеуша Голуфка, в якому вся суспільність бачила хорунжого ідеї поєднання і співпраці всіх громадян Речіпосполитої. Для нікого в Польщі не може бути чужим існування поза державними кордонами чинників що вважають за ціль своїх аспірацій знищити ту традиційну в нашій історії ідею. Ми також свідомі того, що ці чужі чинники намагаються скаламутити внутрішнє життя польської Речіпосполитої. Злочин, що потряс сумлінням, що його приписує опінія власне тим чинникам, не може стати ударом для ідеї, яку з такою шляхетністю репрезентував покійний Тадеуш Голуфко. Суспільність не може дати понестися відрухом гніву, бо державна влада робить усе, щоб дати належну сатисфакцію інстинктові справедливости. Тому взиваю суспільність зберегти спокій і повагу, а також підпорядкувати себе з довір'ям розпорядкам державної влади".

Львів, дня 31 серпня 1931.

Львівський воєвода: д-р Рожнєцкі.

Расследование было поручено следственному судье по делам чрезвычайной важности Скуржинському, имевшему репутацию одного из наиболее способных следователей. Даже Кныш прзнает, что следствие об убийстве Голуфка проходило в полном соответствии с законами.

Дело об убийстве Голуфка является одним из немногих, в котором баллистическая экспертиза сыграла, ключевую роль. Акт обвинения подчеркивает, что именно обнаружение и идентификация оружия имели решающее значение для хода следствия.

Вскрытие, проведенное еще утром 30 августа, обнаружило в теле жертвы шесть пуль. Две вынули из головы, две из груди, одну из-под правой ключицы, одну – в «щеке» (верхней челюсти, лат. maxilla) оставили – что бы не портить лицо покойного. Повреждены были также два пальца правой руки – вероятно, жертва инстинктивно заслонился ею. Рана в области сердца, первоначально описанная как «кинжальная», выглядела так, потому что пуля скользнула от ключицы вниз и рассекла кожу.

Судя по следам на теле, выстрелы были произведены с различного расстояния. Самый дальний – еще от дверей, вероятно от этих первых выстрелов Голуфко и пытался закрыться рукой. Три выстрела – в голову, были произведены с очень близкого расстояния, на что указывали пороховые ожоги кожи. Вероятно, последний выстрел - «контрольный», был сделан в упор – в верхнюю челюсть, убийца целился в висок… Смерть была вызвана потерей крови.

В комнате были найдены шесть стреляных гильз, по ним и извлеченным пулям в Институте судебных экспертиз Варшаве в ноябре 1931 г. было установлено, что два раза стреляли из оружия калибров 6,35 мм Браунинг и четыре раза из оружия калибра 7,65 мм Браунинг. К сожалению, из доступных источников остается не ясным, куда были произведены выстрелы из различного оружия. В частности, из какого оружия был сделан контрольный выстрел в упор? Для нашего расследования это имеет значение.

Первый пистолет был обнаружен в марте 1932 г. После ареста Романа Барановського по подозрению в убийстве комиссара полиции Чеховського (см. ниже) открылось следующее. Мариан Соханьски, тогдашний начальник отдела безопасности львовского воеводства, на суде показал: «Когда Романа Барановського допрашивал начальник Станислав Кухарски из Варшавы, я в его присутствии, упрекнул Барановського, мол, он ничего полиции не дал в следствии об убийстве посла Голуфка. Он защищался тем, что это же он обратил внимание полиции на «вещественное доказательство» - пистолет, из которого убили Голуфка. Я об этом прежде не знал и приказал немедленно искать это оружие. Его нашли и это помогло разоблачить убийц».

Поясним, что в ходе следствия по своему делу Барановськый показал, что 29 ноября(?) 1931 г., во время встречи в кафе Штицера с Чеховськым, имел в кармане пистолет, но тот, мол, комиссара не заинтересовал и он до него даже не дотрагивался. Объяснения самого Барановського, данные в суде вполне логичны: «Не показал, потому что хотя и имел его тогда с собой в кармане, потому что Комиссар Чеховськый не очень на это обращал внимание. Он сказал, что если моя информация правдива, то он и без этого пистолета убийц поймает. Гнатив и правдоподобно, другие, знали, что тот пистолет у меня и если бы во время следствия вышло наружу, что пистолет оказался в руках полиции, то это, по мнению Чеховського, меня раз и навсегда расконспировало бы, сделало бы невозможным дальнейшие контакты с организацией и я потерял бы всякую ценность для полиции.» (Барановськый мог валить на покойного Чеховського что угодно. Прим. Конс.)

На суде агент Радонь, вызванный как свидетель, утверждал, что не верит, будто Барановськый упомянул Чеховському об этом пистолете. По его мнению, Чеховськый любил деньги и не упустил бы награды в 10 000 злотых назначенной за поимку убийц, а пистолет выводил его на горячий след. Надкомиссар полиции Билевич, показал, что «однажды в ноябре или декабре, изрядно поддатый Чеховськый заявил ему с большой самоуверенностью, что ему скоро попадут в руки убийцы посла Голуфко и что он получит также пистолет, из которого стреляли в Голуфка». Аспирант полиции Дмитро Бубен показал, что около 22 января 1932 г. Чеховськый сказал ему, что уже напал на след пистолета, из которого был убит посол Голуфко. Казимеж Ивахув показал, что присутствовал при первом разговоре – не допросе, Кухарского с Барановськым и последний сам рассказал о пистолете, из которого был убит Голуфко, и о разрешении Чеховського его продать… Мол, Чеховськый и без этого уже шел по горячему следу и был «слишком уверен в успехе».

Пистолет Барановськый продал легально, с указанием своей фамилии и адреса. Свидетель – Ян Седачек, продавец магазина Купчынського во Львове, показал на суде, что 19 ноября 1931 г. тот продал или «обменял на что-то» (по словам Барановського – «патроны и оправа для ружья») пистолет ФН «с царапинами на стволе и рукояти». Об этом пистолете Седачека допрашивал комиссар Билевич и он перепроверял дату, поэтому в ней уверен, что дело было именно 19 ноября. (То есть Барановськый мог ошибиться с датой 29 ноября – или ошибся судебный репортер писавший отчет, а после встречи с Чеховськым, показал он там пистолет или не показал, разрешил Чеховськый ему или не разрешил, пойти и «сплавить» опасную улику. Прим. Авт.) Оружие тут же было отправлено в Горохов на Волыни в магазин Антони Незнанського. Тот заказывал фирме Купчынського два пистолета, но получил один, который и продал 31 ноября полицейскому Яну Белецкому.

Поисками пистолета занимался надкомиссар Казимеж Билевич – тогда начальник следственного управления политической полиции во Львове. Следственный судья Юзеф Скуржиньски изъял оружие «для нужд следствия». Пистолет отправили в Институт Судебных Экспертиз в Варшаве – на предмет проверки, не «висит» ли на нем что. И бац! Оказалось, что именно из этого оружия ФН кал. 6,35 мм № 109603 дважды стреляли в Голуфка.

Подсудимый Буний опознал этот пистолет из двух, предъявленых ему председателем трибунала:. Он показал, что приблизительно через два месяца (после убийства) я зашел в дом Биласа. Он вынул из кармана пистолет марки ФН калибра 6,35 мм и сказал, что из этого пистолета был застрелен посол Голуфко. На ручке он имел небольшую царапину».

По данным следствия этот пистолет был приобретен в магазине львовской фирмы «Арма» в 1926 г. и пошел по рукам. По данным судебного следствия на процессе в Самборе в 1933 г. он поменял трех владельцев, прежде чем Осып Билас сменял его Васылю Биласу (один из убийц Голуфка Авт.) на оружие такого же калибра. В суде Осып Билас опознал пистолет, номера которого не помнил (!) по царапинам на стволе и рукояти, «оставшимся от чистки». Этот пистолет он, якобы, сменял Васылю Биласу на другой, такого же калибра.

По версии следствия, пистолет попал к Барановському следующим образом. После убийства Голуфка, Васыль Билас отнес пистолет к Гнативу, а тот, через Степана Огродныка вернул его Барановському. Об этом обстоятельстве дела свидетель Теодор Муйла показывал путано (или путано записал судебный хроникер Авт.) Он утверждал, что «в сентябре или октябре (1931 г.) Огороднык просил его напомнить Гнативу про пистолет. (Что бы тот его вернул? Авт.) Спустя какое-то время свидетелю его (от Гнатива?) принес Лев Крысько».

Далее, согласно отчету «Дила», председатель трибунала задал свидетелю следующий вопрос: «Этот ли пистолет Вы передали Михайле Гнативу? (показывает ему один из пистолетов на столе)». На что свидетель ответил: Да, это тот самый, который я передал через Степана Огородныка Михайле Гнативу».

В книге Кныша это вопрос следует за изложением показаний Муйла. У читателя может сложиться впечатление, что речь идет все еще о первом пистолете – ФН № 109603. Но, в судебном отчете, напечатанном в «Деле» сказано, что это ФН № 99726.

Этот, второй пистолет полиция обнаружила 30 ноября 1932 г. в Трускавце при обыске подворья Гната Крамаря. Его жена - Катерына Крамар, приходилась Васылю Биласу теткой и сестрой Дмытру Данылышыну. На чердаке в ящике с кухонной посудой был найден сверток с несколькими пистолетами, но только один оказался того же калибра, что и четыре пули, извлеченные из тела Голуфка. По требованию следственного судьи пистолет ФН № 99726 калибра 7,65 мм также был отправлен в Институт Судебных Экспертиз, где и было установлено, что стреляли из него.

Этот пистолет, вместе с партией оружия, в 1924 г. был отправлен из Варшавского Охотничьего Союза в склад оружия Серженги в Ярославле, где его приобрел сержант Антони Котуф. В 1927 г. оружие у него украли. Через несколько рук пистолет попал к Юрку Березынському - был продан ему Богданом Гирняком.

Поиски пистолета шли весной-летом 1932 г., а Березынськый погиб 30 ноября 1932 г. Поэтому в деле имелись протокол его допроса (Очень интересный факт, который мы запомним. Авт.). Березынськый показал, что в конце 1930 г. Барановськый попросил его «одолжить ему пистолет». Березынськый согласился дать ему свой, но при условии, что самое позднее, к каникулам, получит его назад. Пришло лето 1931 г., а Барановськый оружия ему не вернул. Когда Березынськый обратился к нему за пистолетом, тот сказал, что оружия у него уже нет и взамен дал «мешочек с артиллерийским порохом». Сочинить такое едва ли возможно, но если Березынськый так лгал на допросе, то это о нем многое нам говорит.

Из показаний Барановського следует, что он одолжил у Березынського два пистолета: «Весной 1931 г. узнал я от Березынського, что он имеет в Дрогобыче пистолеты. Я их у него добыл, один продал Льву Крыську, а тот дальше перепродал его Михаилу Гнатеву. Второй пистолет, ФН № 109603 (!), я пердал Гнативу через Степана Огородныка, учителя музыкального института в Дрогобыче, получил его в свои руки назад и 19 ноября сменял». Возможно, об этом и говорилось в приведенных выше путаных показаниях Муйла, который в суде говорил, что «наплел в полиции смалёных дубов «немного со страха, а немного – чтобы оставили меня в покое».

По поводу этого – второго, пистолета, прокурор задал Барановському вопрос:

- Гнатив говорил вам о нападениях?

На что Барановськый ответил:

- я об этом ничего не хотел знать.

Прокурор настаивал:

- Вы одолжили ему пистолет и не знали, для чего он послужит?

Барановськый:

- Не знал.

Прокурор:

- Но Гнатыв же вам сказал, что нуждается в нем для нападения на почту в трускавце!

Барановськый промолчал.

Прокурор:

- Вы с ним говорили, или нет, о нападении на почту в Трускавце?

Барановськый промолчал вновь.

Прокурор:

- На следствии вы ясно показали о своих подозрениях относительно того, что пистолет идет «на работу»

-Барановськый:

- Это была только догадка.

Прокурор:

- А вы были искренни в этом деле с комиссаром Чеховским?

Барановськый:

- Да.

Прокурор:

- Вы сказали ему, что получили пистолет от Березынського?

Барановськый:

- Нет, я счел это мелочью, каких много (случается) каждый день в организационной жизни. Сказал только, что имею пистолет… Моей обязанностью было сказать, что я его имел. И я это сделал. Дальше я сказал, что одолжил пистолет Крыську.

На процессе Барановськый утверждал, что таки вернул Березынському пистолет, но другой марки – «Фроммер». По его словам это был один из «пистолетов ОУН», который отец Марии Федусевыч – курьера организации, обнаружил у нее и не захотел возвращать, пока за ним не явится владелец, каковым Барановськый по ее просьбе и представился.

Сама барышня в суде все отрицала, мол, она случайно обменялась в трамвайной тесноте папками с Барановськым… Ее отец, Юлиан Федусевыч – апелляционный судья во Львове, показал что вернул пистолет только по предъявлению разрешения на оружие (Каковое у Барановського, надо полагать, имелось, так как он покупал и продавал пистолеты через магазин. Авт.) Он признал, что «имел сомнения и был сильно взволнован тем делом, но не смотря на свои сомнения не хотел доносить полиции и создавать проблемы «подруге своей дочери» За пистолетом явилась Дзюня, жена Романа Барановського.

Получается, что Гнатив купил у Барановського (через Крыська) пистолет – ФН 7,65 мм № 99726., а одолжил у Барановськоого (через Огрордныка) другой – ФН 6,35 мм № 109603, который затем Барановськый и получил получил назад. Это подтверждает в своих показаниях надкомиссар Билевич: «По моему поручению в апреле 1932 г. был арестован Мыкола Мотыка, когда оказалось, что найденный в Горохове пистолет передал Роман Барановськый через Степана Огородныка группе Гнатива» На процессе Мотыка (обвиняемый) узнал из предъявленых ему председателем трибунала двух пистолетов оружие Васыля Биласа. Согласно показаний Буния, их пятерка, в которую входили Васыль, Ярослав и Владимир биласы, Дмытро Данылышын и Олекса Буний имела два пистолета. Один был получен от Мыхайла Гнатива. Второй получили путем обмена на что-то.

Но такое изложение обстоятельств дела почему-то не устраивает Кныша. «Один из этих пистолетов вернулся к Роману Барановскому, но не тот, который он передал Михайлу Гнатеву. Потому что тот пистолет, один из использованных для убийства, полиция обнаружила уже 30 ноября 1932 г., когда Барановськый уже более полугода пребывал в следственной тюрьме. Был это пистолет ФН № 99726. А Барановськый получил назад другой пистолет, тоже марки ФН но № 109603. И этот пистолет, как следует из показаний цепочки свидетелей, вышел из фирмы «Арма» и дошел до Васыля Биласа, не переходя через руки Романа Барановського. Невозможно, что бы в ходе длительного следствия, изучения материалов дела, а потом судебного исследования доказательств и прений сторон никто из участников процесса – людей компетентных, не обратил бы внимания на такую несообразность. Не иначе, запутали это дело газетные репортеры, перепутав в своих отчетах номера исследуемых (судом) пистолетов. Если бы история первого пистолета – из фирмы «Арма» относилась к ФН № 99726, а второго, который от Березинського, через Романа Барановського и Мыхайла Гнатева дошел до Васыля Биласа и потом, той же дорогой вернулся к Роману Барановському – к пистолету ФН № 109603 – все было бы понятно». (?) В подтверждение своего предположения Кныш даже напоминает читателям, что тогда выступления сторон в суде редко стенографировали

С точки зрения формальной логики Кныш прав, но с другой стороны, в отчетах о процессе номера оружия упоминается не раз и в таких важных процессуальных документах как вопросы к присяжным судьям. «Дал ли обвиняемый Роман Барановськый… Мыхайлу Гнатеву пистолет ФН № 99 726 калибра 7,85 мм», «Виновен ли Роман Барановськый в том, что в ноябре 1931 г. получив пистолет ФН № 106606..» В своей заключительной речи прокурор утверждал, что «скурпулезное судебное следствие без сомнений установило, что оба пистолета прошли через руки Романа Барановського, Мыхайла Гнатива и Васыля Биласа». Это возможно только в одном случае – если бы Роман Барановськый был боевым референтом, который прямо, или опосредовано руководил деятельностью Гнатива.

Гнатив бежал за границу в конце сентября 1931 г., почему на следствии и в суде на него все охотно валили. На процессе вообще был пущен слух о том, что его, мол, расстреляли в Советской России. Историю Гуртака об убийстве Голуфка и использованных для этого пистолетах Кныш услышал много лет спустя, когда оба уже давно принадлежали к конкурирующим организациям.

В интервью Кнышу Гнатив сказал, что в 1931 г. был руководителем «националистического боевого подполья в бориславском бассейне». Его «связь вверх» шла через Зенона Коссака в Дрогобыче.

О прозвучавшем на процессе в Самборе утверждении, будто оба пистолета, из которых был убит Голуфко, прошли через Руки Романа Барановського до и после убийства, Гнатив, с его слов, узнал из прессы, уже пребывая за пределами Польши (в Италии, где его спрятала Организация и куда он был направлен для связи с усташами. Авт.) «Просто невозможно мне было уже тогда и тем более теперь, это проверить».

Гнатив «догадывался», что в покушении на Голуфка Билас и Данылышын использовали «те самые (пистолеты), которые имели во время недавнего нападения на почту в Трускавце. Было там восемь пистолетов разных видов, но которые из них имели Билас и Данылышын, я того не помню». Мол, он в последний раз он раздавал эти пистолеты пред нападением на почту. Но ни один из них не был получен от Романа Барановського. «Он мог знать о двух пистолетах из нашего запаса, но это было добрых два года до атентата на Голуфко». (К слову, Матвый Гнатив – брат Мыхайла, занес два пистолета «штайер», некой Розалии Парльовой – чтобы спрятать, где их и обнаружили при обыске. Очевидно, они составляли часть этого «запаса». Авт.)

Что касается передачи Гнатевым через Федора Муйлу и Степана Огородныка одного пистолета Льву Крыську, Гнатыв сообщил следующее: «Я одолжил у Льва Крыська один пистолет марки ФН, но не для меня лично и не для организационных целей. Один из членов нашей боевой группы, Мыкола Кушнир имел дядю по фамилии, кажкется Флюнт. Он был железнодорожником, имел разрешение на оружие, покупал нам патроны для пистолетов. Сказал мне Мыкола Кушнир, что его дядя хотел бы на несколько дней получить пистолет ФН. По словам Мыколы Кушнира, такой пистолет имелся у Льва Крыська, но тот вряд ли его ему одолжит. Поэтому попросил меня на несколько дней раздобыть пистолет, мло, Крысько мне не откажет. Получил я тот пистолет от Льва Крыська и предал через Мыколу Кушнира Флюнту. Спустя какое-то время, по первому требованию Крыська я тот пистолет у Мыколы Кушнира забрал и отдал Крыську. Возможно, что Крысько передавал мне через Муйлу, что хочет пистолет отдать. Но я со всей уверенностью знаю и заявляю, и с ответственностью говорю, что этот пистолет я лично отдал Льву Крыську в его собственные руки. Далее должен подчеркнуть, что все это происходило до смерти Тадеуша Голуфко. Позже, в 1936 г. в Италии Крысько упрекал меня, что я вернул ему не его собственный пистолет, а другой, тоже ФН, того же калибра».

Далее, Гнатыв «решительно утверждает», что никогда не просил Романа Барановського о пистолете и не получал от него пистолета, прямо или опосредовано, соответственно, и не отдавал ему его. Утверждения о передаче им через Федора Муйло и Степана Огородныка пистолета Льву Крыську, который потом отдал его Роману Барановському, Гнатив пояснил так: «Летом 1929 г. приезжал в Дрогобыч Омелян Сеник-Грибивськый. Зенко Коссак прознакомил меня с ним, обсуждали мы возможности боевой работы, в том числе – экспроприаций в бориславском бассейне. И тогда я обратил внимание Сеныка на нехватку оружия. Он обещал мне помочь и дал связь во Львов. Вскоре я туда приехал и явился в указанную комнату в Академическом Доме, где спросил «Гуртака» (Володымыр Попадюк). Кроме него я застал в комнате еще одного человека, незнакомого мне ни по виду, ни по фамилии. Как я впоследствии уэнал, это быо Роман Барановськый. Гуртак знал от Сеныка, что я дожжен приехать и по какому делу, но не знал этого Роман Барановськый и расспрашивал у Гуртака. Когда же узнал, что за пистолетами, то сказал Гуртаку: «Если не имеют пистолетов – пусть идут воровать» (В подобной ситуации я бы тоже так сказал. Авт.). Это издевательское замечание меня очень расстроило. Связной отвел меня на Лычаковськое кладбище на встречу с Сеныком и Сенык распорядился выдать мне пистолеты. Получил я два и был несколько разочарован, так как надеялся (получить) самое меньшее пять. Помню, что один из них был марки «Ортгис» а модели другого уже не помню. Знал об этом Роман Барановськый и мог знать также марки и номера тех пистолетов. Это едиственный в моей памяти след какой-либо связи Романа Барановського с нашими пистолетами.»

Все это выглядит как хорошо отработанная и заученная легенда, которую Гнатив мог и подготовить и разучить. Как он сам рассказывает: «Сразу же после нападения на почту в Трускавце передал мне Мырослав Тураш от Зенона Коссака поручение выехать за границу для мей же безопасности. Положение тогда уже несколько успокоилось, из всех участников нападения были арестованы только Васыль Билас и я – но сразу и выпустили, на второй день. Я уже не считал целесообразным уезжать, полагал, что мой отъезд полиция может счесть бегством и признанием в участии в нападении, почему вновь начнет аресты среди друзей, которые со мной часто встречались. Не имел я намерения выезжать и в первые дни после атентата на Голуфка. Но спустя каких-то две недели стал я инстинктивно чувствовать, что хотя меня и выпустили после допроса, кольцо вокруг меня сжимается. Охватило меня беспокойство и неясные предчувствия. Говорил я об этом с Мырославом Турашем и узнал от него, что Зенон Коссак все еще настаивает на моем отъезде и поручил выплатить 400 злотых на дорогу…»

Далее Гнатив делает интересное признание: «Все время я искал контакта с Зеноном Коссаком и не мог его поймать. Выезжая за границу в конце сентября 1931 г. я во Львове зашел в Академический Дом, встретил там одного из членов нашей организации и хотел через него связаться с Зеноном Коссаком. От него я узнал, что Коссака, как раз за день до моего приезда, арестовала полиция. Я не знал никого другого из Краевой Команды УВО или из Краевой Экзекутивы ОУН, но было мне известно с давних времен псевдо «Старый». Он имел отношение к боевым делам и даже подготавливал один такой акт в Станиславове, в котором я должен был принять участие (!). Искали того «Старого» несколько часов, не могли напасть на след, верно, выехал из Львова. Мне не оставалось ничего другого, как ехать дальше… «Старый», это был никто иной, как Роман Барановськый… И хоть он сразу мне не понравился (при получении оружия. Авт.), и не было у меня к нему симпатий, но если бы меня с ним сконтактировали, я бы дал через него отчет для Краевой Экзекутивы, членом которой я его считал.»

Кныш дает следующую версию контактов Гнатива-«Зализняка» с Барановськым-«Старым»: «первый раз (он) увидел Романа Барановського у «Гуртака» - связного к Сеныку (? О роли «Гуртака» в 1-части книги. Авт.) во Львове летом 1929 г в Академическом Доме, не зная ни его фамилии, ни псевдо. Не обменялся с ним не одним словом. ( А не Барановськый ли приказал выдать пистолеты? Авт.)

Второй раз встретился с ним случайно в поезде в октябре 1930 г. Ехал во Львов вместе с З. Коссаком по организационным делам. В Стрые в купе вошел Р. Барановськый с женой. Никто никому не представлялся и «Зализняк», хотя сразу узнал Барановського, как того, которого видел у «Гуртака» не мог узнать его фамилию. Шел общий разговор, из поведения Коосака и Барановського, Гнатыв догадывался, что незнакомец должен был принадлежать к кругу членов «поблизости верхушки организации».

Спустя несколько дней (!) Гнатив еще с одним боевиком – Мыколой Максымюком, поехали в Станиславо на одну експроприацию. Она не состоялась, оказалось, что была небрежно подготовлена. Мол, именно тогда Максымюк сказал Гнатеву, что акцию готовил один из ответственных членов организации, которого во Львове называли «Старый».

В апреле 1931 г. лев Крысько встретил Мыхайла Гнатева на рынке в Дрогобыче и сказал, что «кто-то» желает с ним переговорить и привел его в квартиру, где того уже ожидал Росан Барановськый – все еще неизвестный Гнатеву ни по фамилии, ни по псевду (!). Спрашивал его тогда Барановськый в т. ч. о том почему не была исполнена экспроприация в Станиславове. «Зализняк» пояснил, что отступление после акции было бы не только трудным, но и почти невозможным и высказал удивление, кто мог подготовить акцию так небрежно. На что Роман Барановськый, якобы, признался, что это он организовывал ту экспроприацию, но не на основе собственных наблюдений, только на основе информации полученной от местных людей в Станиславове. Таким образом, «Зализняк» тогда, мол, и узнал, что «Старый» это тот человек, которого он видел во Львове у «Гуртак» и в вагоне между Стрыем и Львовом. Но все еще не знал его настоящей фамилии.»

Имея дело с рассказом Гнатива, следует помнить, что этот человек прошел серйозную подготовку в организации, затем у усташей и итальянской разведки, затем у японцев – его готовили для работы в СССР. Также, он никогда не попадался, что свидетельствует об оперативном таланте. Ожидать от него, чего-то иного, кроме очередной «легенды» (Рассказ Гнатева составлен как легнда – он дает боле-менее невинные объяснеия всем свидетельствам, предявленым ему Кнышом – человеком из «враждебной ОУН». Прим. Конс.) было бы опрометчиво. Люди этого поколения на «психоанализе» не воспитаны и «публичным сниманием штанов» не занимаются. Почему Гнатив придерживался своей версии еще в 1970 гг. понятно. Он оставался связанным с ОУН бандеривцив и следовал линии организации – Роман Барановськый не был функционером ОУН. Неубедительность такого отрицания не должна вас смущать. Это принципиальная позиция.

Об обстоятельствах организации убийства Голуфка Гнатив рассказал следующее: «Мысль об этом не возникла внезапно. Уже после пацификации мы читали в прессе о преговорах ундивськых послов с представителями польского правительственного блока, в которых с польской стороны приняли участие два посла, среди них – Голуфко. Потом он в одном из своих выступлений в сейме оправдывал «пацификацию»… Об этом шла речь на одной нашей сходке в лесу, атмосфера накалилась, мы были озлоблены на Голуфка и считали, что такая политическая тактика (поиск соглашения Авт.) приносит больше вреда, чем открытые преследования, ибо деморализует общественность и ослабляет в ней желание сопротивления и борьбы. Мы готовы были даже в Варшаву за ним ехать, если бы не отсутствие денег.

Все случилось почти в последнюю минуту. Прошу не забывать, что август выдался для нас очень горячим. Сначала мы готовили нападение на почту в Трускавце и совершили его 8 августа. Напал на наш след руководитель политической полиции в Бориславе Букса и его немедленно убил член нашей боевой группы Евген Петрыв, также – участник нападения на почту. Сразу же после этого были арестованы васыль Билас и я… (см. выше) Потом надо было перевезти добытые деньги во Львов, что произошло уже в конце августа. За несколько дней перед покушенияем я был в Трускавце, виделся с Васылем Биласом и если бы он уже тогда об этом (пребывании Голуфка) знал, наверняка бы мне сказал и не сообщал бы мне письмом - за день до намеченного выезда Голуфка.

28-го августа подвозил я Зенка Коссака в такси одного из наших сторонников с его конспиративной квартиры в Дрогобыче в Стрый, а оттуда он должен был ехать куда-то дальше, наверное, во Львов. Он уже тогда скрывался от полиции. Вернулся я домой в полночь и застал письмо от Васыля Биласа. Сообщал он мне, что Голуфко приехал в Трускавец живет в пансионе сестер-служебниц и через день-два выедет. Спрашивал, что делать? Я всю ночь сражался со своими мыслями. Я сознавал, что Голуфко не первый встречный полицейский агент (как Букса Авт.) или хрунивськый войт-подхалим и что атентат на него вызовет большой шум. Не было с кем посоветываться, ибо я только что отвез Зенка Коссака в Стрый. А если поеду искать его во Львов. То во-первых, неизвестно застану-ли его там, а во-вторых, даже если бы и нашел – Голуфко за это время съедет и пропадет единственный случай от него избавиться. Таково было наше убеждение, что каждый выдающийся польский политический деятель, как представитель польской власти, раз приехал на украинскую землю – не должен уйти живым. После долгой борьбы с собой, я пред рассветом решился и выслал своего младшего брата Матвея с письмом к Васылю Биласу. В котором было одно лишь слово «снять». Брат вручил письмо Васылю Биласу и он в тот же вечер вместе с Дмытром Данылышыным аттентат исполнили. Сообщил мне об этом на следующий день рано утром».

Приговором на процессе в Самборе польская сторона формально закрыла для себя дело об убийстве Тадеуша Голуфко. Было признано, что убили его два члена ОУН – Васыль Билас и Дмытро Данылышын, пособниками им в этом были Олександр Буный, Мыкола Мотыка и Роман Барановськый, также члены ОУН. Принадлежал к ОУН также Мыхайло Гнатыв, который отдал приказ об убийстве и потом скрылся за границу. А знал ли об этом Провыд организации, утвердил ли план атентата и приказал ли убить посла Голуфка, это для польских властей существенного значения не имело.

Но все ли обстоятельства убийства были на процессе выяснены? Обращает на себя внимание личность второго убийцы. Подсудимый Олекса (Олесь) Буний показал, что летом после приезда посла Голуфка в пансион встретился по дороге с Мотыкой и тот спростил его: какие курортники проживают теперь в пансионе? Подсудимый хотел похвалиться и назвал посла тадеуша Голуфко. Был ли это посол украинский или польский, Буний этого еще не знал. Спустя каких-то три недели встретился с ним Васыль Билас и спросил: проживает ли у Сестер Служебниц Голуфко? Далее, допытывался: какую именно комнтату тот занимает. Буний сообщил, что (Голуфко) живет на первом этаже, назвал номер комнаты и добавил, что скоро выезжает.

Во второй раз Билас повстречал Буния перед обедом в день убийства Голуфка около кооператива «Здоровье» и вновь расспрашивал о Голуфко, где живет и точно ли его зовут Тадеуш Голуфко. Заявил при этом, что получил от Организации Украинских Националистов приказ убить Голуфко и произойдет это сегодня в восемь часов вечера. Билас прийдет под виллу и там должен его ожидать Буний.

Как раз в восемь часов вечера управительница послала его отнести печенье в расположенную поблизости виллу «Сариюс». Буний с корзинкой вышел из пансиона (как Красная Шапочка) и у ворот повстречал (Серого Волка) Васыля Биласа. В каких-нибудь 10 – 12 шагах дальше под елями, стоял товарищ Биласа, закутанный в плащ. На вопрос Биласа: в своей ли комнате уже Голуфко, ответил, что нет, хотя сам носил ему туда ужин, а потом еще дополнительно компот и видел, что Голуфко раздетый лежит в постели. Буний, мол, полагал, что после такого ответа Серый Волк уйдет от дома бабушки. Спустя каких-нибудь 10-15 минут, возвращаясь с виллы «Сариюс», он вновь застал Биласа перед пансионом и тогда его товарищ стоял под елями, завернувшись в плащ. Билас еще раз спросил: зашел ли Голуфко в свою комнату и Буний подтвердил, что правдоподобно – да, потому что из окна его комнаты со стороны двора виден свет. По приказу Биласа он пошел в кухню и сел за стол ужинать. Вскрое после этого прозвучали выстрелы.

На вопрос председателя трибунала: «Можете ли подробнее описать того товарищя Васыля Биласа, с которым он пришел к вилле?» Буний ответил: «Нет. Шел дождь, и на улице было темно, а он стоял поодаль, завернувшись в плащ. Я только видел, что он был выше ростом, чем Билас». (Эти слова ничего не доказывают, Буний мог добросовестно ошибиться в оценке роста человека, стоявшего «в 10 – 12 шагах», или намеренно лгал. Прим. Конс.)

Д-р Степан Шухевич, второй защитник Олексы Буния, делегированный ОУН, как необходимое дополнение к провинциалу д-ру Рогуцькому – в своей заключительной речи сделал сенсационное заявление. Он напомнил, что был также защитником покойного Дмытра Данылышына перед безотлагательным судом. Уже тогда ему «не давали покоя две вещи: правда ли, что Данылышын был одним из убийц Голуфка, и если так, то кто его на это толкнул? Данылышин в убийстве не признался, в суде молчал. Уличали его непосредственно Васыль Билас и опосредовано - Мыкола Мотыка. Но первый от своих показаний отказался и пояснил это такими причинами, что им можно было поверить, а второй показался всем участникам процесса не внушающим доверия исходя из психического состояния, в котором он тогда находился. Защитник не может признать вины своего подзащитного, если она не доказана ему на 100 %, или если он сам ее отрицает, или хотя бы молчит. Соответственно этого д-р Шухевыч строил совю оборонительную тактику на безотлагательном суде. Он еще не знал тогда о признании Данылышына перед следственным судьей Скуржинским. А поскольку защитник всегда лояльно относился к судебным актам, то сегодня он уже не ставит под сомнение факт участия Дмытра Данылышына в убийстве Голуфка. Он не хотел бы, как сказал прокурор, своей защитой затемнять дело. Последние слова Дмытра Данылышына были обращены к защитнику, но они тайна исповедника и остаются лишь протоколы Скуржинского. А потому, что правда нужна обеим сторонам: украинской и польской, то не для затемнения дела, толко для выяснения объективной правды говорящий утверждает, что процесс тайной истории убийства Тадеуша Голуфка не выяснил!»

Эта была парфянская стрела, направленная в обе стороны. Слова д-ра Шухевыча «произвели очень горькое впечатление на всю украинскую общественность». Фактически он разрушал аргументацию другого адвоката, д-р Рогуцького, защищавшего на процессе Олексу Буния. В своей заключительной речи тот заявил: «Нельзя даже сказать, что (суд) выяснил вопрос физических убийц посла Голуфка. Хотя Васыль Билас признался в совершении убийства перед следственным судьей, но потом от признания своего отказался, объяснив, что сделал его только что бы избежать безотлагательного суда. Все-же, в конце-концов, можно было бы принять, что он был одним из убийц. Но нельзя этого с уверенностью сказать о Дмытре Данылышыне. Он сначала подтвердил признания Васыля Биласа – так же, что бы избежать безотлагательного суда, причем делал он это не так ради себя, как ради Биласа. Но когда ему пришлось описывать как этот атентат состоялся, он подавал – главным образом, свое участие, очень неясно и не в соответствии с подробными показаниями Васыля Биласа. На безотлагательном суде (он) все это отрицал и в последний предсмертный час торжественно заявил, что не был убийцей и время когда-нибудь выяснит это дело. Подсудимый Олекса Буний как на следствии, так и в суде, говорил и говорит, что он помощника Васыля Биласа не узнал, хотя хорошо знал Данылышына. Нет оснований не верить Бунию, он сказал все что знал или о чем его спрашивали, и не имел никакой причины обвинять Васыля Биласа и оправдывать Дмытра Данылышына – обоих уже покойных… В актах следствия находим, что в тот самый день, когда произошло убийство, Мыхайло Гнатив приехал в Трускавец с каким-то человеком, а в машине был еще какой-то таинственнвй индивидуум.»

Выступление д-ра Шухевича, фактически, признающего вину Данылышина, было воспринято и украинцами и частью поляков как «целиком неоправданное и самое меньшее – странное». Согласно Кнышу, «слушатели были удивлены, когда председатель трибунала зачитал признательные показания Дмытра Данылышына». (Чему решительно противился д-р Рогуцькый, ссылавшийся на выраженный запрет такого действия в ст. 340 . параграф 3 уголовно-процессуального кодекса. Эти показания не были оглашены ни на безотлагательном суде против Биласа и Данылышына, ни на позднейшем суде присяжных по тому же делу «и нет потребности зачитывать их в этом процессе»?! Хотел бы я их почитать, Кныш сообщает только, что «д-р Вондраш прочел из показаний Васыля Биласа… места относящиеся к подробностям убийства, известные нам уже из показаний Буния и Мотыки. Ничего дополнительного в них не было». Так ли? Назвал ли Билас оружие из которого стрелял? Авт.) «Вначале тот ничего не говорил и все отрицал. Потом, когда предъявили ему показания Васыля Биласа, Данылышын их также отрицал. Во втопрой раз – подтвердил их содержание. В третий раз – желая помочь Васылю Биласу, сообщил некоторые детали, которые соответствовали обширным показаниям Биласа».

Выглядело так, будто д-р Шухевыч чувствовал вину за способ обороны своего клиента перед безотлагательным судом. И теперь, вместо того что бы защищать своего клиента Олексу Буния, навал обороняться сам - «от претензий, которые ему никто не выдвигал». Ради кого д-р Степан Шухевыч подверг себя сплетням охочей до них украинской общины. Кому было нужно, что бы вторым убийцей был окончательно признан Дмытро Данылышын. Вопрос, за давностью лет остаетя открытым. Ясно только одно. Этим вторым убийцей не мог быть Березынськый – он был убит в том же деле, в котором участволвали Билас и Данылышын и ничего не мешало валить на него, как однажды и будет сделано самим Шухевычем.

Что касается нашей истории, то на десятый день процесса – 29 сентября 1933 г. д-р Шухевыч сделал не менее сенсационной заяление: «К судебным актам этого процесса прилагаются очень обширные показания подсудимого Романа Барановського во время полицейского следствия. Эти свидетельства остались тайными и их во время процесса не оглашали. Однако. Каким-то образом некоторые подробности из этих актов таки вышли за стены этого суда, а одна из них даже попала на страницы варшавской прессы. Та утверждает, будто у меня в свое время во Львове объявились два человечка (людци) и заявили, что они совершили преступление, за которое пред судом отвечают двое других членов УВО и что я тем особам советовал, чтобы они себя не выдавали».

«Безмерно возмущенный и раздраженный» защитник продолжал: «У меня нет другого способа выступить против этого оскорбления моего человеческого и профессионального достоинства, как только здесь, с этой трибуны дать торжественное слово чести, что это ложь и подлая клевета. Я прошу выскокий Суд принять это заявление».

Шухевича-дядю было уже не остановить: «Мало того. Во время процесса подсудимый Роман Барановськый пытался шантажировать меня, хотя я не выступаю здесь в роли прокурора, а только как защитник одного из подсудимых. Через своего защитника д-ра Кройценавера подсудимый Роман Барановськый обратился с просьбой «пердать д-ру Шухевычу, что если д-р Шухевыч будет тянуть меня за язык, то я расскажу, как он и д-р Старосольскый пришли в мою камеру в тюрьме и предали мне пистолеты для покушения».

На вопрос председателя тирбунала Барановсськый заявил: «Непосредственно из уст Богдана Пидгайного и Романа Шухевыча знаю, что это они убили школьного куратора Собиньского во Львове в 1926 г. и что они хотели признаться, чтобы спасти арестованных вместо них Васыля Атаманчука и Ивана Вербыцького, но им это отсоветовали. Отсоветовал ли д-р Шухевыч – не знаю». Далее Барановськый уточнил, что «когда я сидел в камере следственной тюрьмы во Львове по ул. Стефана Батория, были там три пистолета. Планировался наш побег на случай тяжелого приговора (в 1926 г. см. часть 1). Д-р Шухевыч мне пистолета не приносил, но дал мне тогда компас и электрический фонарь»

«Гневно возмущенный» д-р Шухевыч все это решительно отрицал. Д-р Кройценавер признался, что сам был глубоко возмущен словами своего клиента Романа Барановського и предупредил того: «что если он будет клеветать на адвокатов – я откажусь от его защиты», о чем немедленно сообщил д-ру Шухевычу, после чего того и «понесло».

Об обстоятельствах раскрытия убийства Голуфка Леон Галляс, б. шеф безопасности во Львове, на процессе показал: «(Комиссар Чеховски) сказал мне, что дрогобычская полиция, ведущая следствие, пошла по ложному следу. Его конфидент Роман Барановськый утверждает, что арестованные в каестве подозреваемых, не имеют отношения к делу. Убила Голуфко группа Зенона Коссака. При этом, добавил Чеховски, за выдачу Косскак следовало бы заплаить что-то конфиденту. Я согласился выделить для этого 2 000 злотых из диспозиционного фонда, но потребовал от комиссара Чеховського что бы он устроил мне встречу с Барановськым (Фамилию Галлас называет задним числом. Он знал Барановського, как «Завадски». Авт.). Таких встреч было две.

Первый раз я встретился с Барановськым около 5 сентября, после 10 часов ночи за стрыйськой рогаткой. Он сообщил мне, что безусловным моральным вдохновителем убийства и вообще главной фигурой на доске является Зенон Коссак. Следствие надо начинать с его ареста и только после этого арестовывать прочих членов его группы, обычных пешек. Расставаясь с Барановськым я дал ему 100 злотых (настоящий начальник! Ранее, Роман Барановськый показал: «После этого разговора послал меня комиссар Чеховский в Дрогобыч. С помощью профессора Огродныка связался я с Левом Крыськом и от него узнал, что Коссак в безопасном месте, а трускавецкой группе удались «две работы» Авт.)

Вторая встреча состоялась в середине сентября, по домогательству комиссара Чеховського, также за стрыйськой рогаткой. Барановськый заявил мне, что существует возможность поймать Коссака через курьера ОУН Марусю Федусевыч, но ее после этого придется убить. Это неистовое предложение проняло меня до живого, я захотел ближе присмотреться к Барановському, его лицу, глазам. На улице было темно, поэтому я завез его машиной в мою частную квартиру. Роман Барановськый так представил мне свой план: Маруся Федусевыч, как курьер ОУН и связная между низами и верхушкой, всегда знает, где живет Косска, который время от времени по конспиративным причинам, меняет квартиры. Барановськый потребовал машину чтобы поехать с Федусевыч кудато из Львова. По дороге он узнает от нее, где в тот день скрывается Коссак, после чего ее убьет (еще бы добавить – изнасилует Авт.) и бросит труп в воду. Убить Марусю Федусевыч крайне необходимо, иначе она его после этого разоблачит и он не сможет продолжать служить полиции.

Пока я слушал этого типа, как он цинично предлагал убить беззащитную девушку, меня переполнялао такое отвращение, что я хотел поскорее выставить его из своего дома. Само собой разумеется, что я отклонил это предложение, не мог же я вмешивать в эту грязную афёру государственных чиновников (! Как они все по-фрейдистски проговариваются. Прим. Конс.)

(Далее Галляс отрекается от Барановського. Мол, он поручил Чеховському найти ему другого конфидента – поприличнее. Авт.) Как дошло до ареста Зенона Коссака, я точно не знаю. Коссака арестовали на ж.д. станции Скнылив около Львова, когда ожидал поезд до Стрыя. Роман Барановськый откуда-то узнал об этом и посоветовал полиции оцепить вокзал в Скныливи. За это получил из моего фонда 1500 злотых при посредничестве комиссара Чеховского и на эту сумму дал расписку (Председатель трибунала предъявил Барановському расписку на эту сумму с датой 29 сентября 1931 г. подписанную его псевдонимом «Завадски». Почему это важно, мы скоро узнаем. Авт.)

На вопрос прокурора: «Какие вы имели основания не доверять подсудимому Роману Барановському?» Галлас ответил: «Он направлял следствие на ложный путь и показывал на людей к убийству непричастных».

На вопрос д-ра Шухевыча, обращенный к подсудимому: «От кого вы узнали про адрес Коссака?» Баранвськый ответить отказался. Когда д-р Шухевыч сказал: «А, хотите, я вам докажу, от кого?» он нехотя выдавил: «От Бойдуныка». Ясно, что обоим: Шухевычу-дяде и Роману Барановському было что скрывать, даже на процессе, грозившему Барановському десятью годами тюрьмы – каковой приговор ему и был вынесен. Ну, как вскрылось бы остальное…

 

Продолжение следует…

Предыдущие части книги:

Насилие, деньги и секс в жизни Романа Шухевыча. Часть вторая

Насилие, деньги и секс в жизни Романа Шухевыча. ч.2.2. Пацификация

Насилие, деньги и секс в жизни Романа Шухевыча. ч.2.3. Танец смертей и назначений

Насилие, деньги и секс в жизни Романа Шухевыча. ч.2.4. Свадебный марш Грига

Насилие, деньги и секс в жизни Романа Шухевыча. ч.2.5. Первый отряд – боевая референтура ОУН

 

 

 

Поділитися:

Додати коментар

Захисний код
Оновити

Нагадування патріоту


Нагадування патріоту. Ватні заходи в Україні

Насилие, деньги и секс в жизни Романа Шухевыча

Дмитро Корчинський. Поезії

Катехізис БРАТСТВА

Історія України ХХ ст.

Останні коментарі

Батальон Шахтарськ. Бій в Мар'їнці

Вступай до добровольчих загонів на захист України!

Атака на "Русское Радио"

В пошуках невідомого: об'єкт "Чорнобиль-2"

Хмара тегів