Человек, именующий себя Димитрием - 3

Когда и откуда он явился, и что о себе сообщил?

От Составителя. В дальнейшем нам придется иметь дело с источниками, как московского, так и зарубежного – европейского, происхождения. Если записки европейцев писаны свободно – как воспоминания о происшедшем (жанр описаний уже вполне устоялся в европейской литературе), то московские – это всегда официальные версии событий и показания, даваемые следствию. Разница очевидна даже из содержания и стилистики приводимых ниже текстов.

«Извет старца Варлаама, поданный после убийства Расстриги царю Василию Ивановичу всея России» написанный около 1606 г. историки, начиная с Костомарова, давно расценили как обман (Ниже мы рассмотрим это подробнее). Для нас, «Извет» интересен второстепенными бытовыми подробностями, показывающими, как это могло выглядеть.

«Извет» излагает путь Димитрия на Литву так: «В прошлом, государь, в 110 -м (от Р. Х - 1602, год начинался в сентябре 1601) году в Великий пост, на второй неделе в понедельник, иду, государь, я Варварским крестцом, и сзади ко мне подошел молодой чернец, и он, сотворя молитву и поклонившись мне, начал меня спрашивать: “Старец, из которой ты честной обители?” И я сказал ему, что постригся в старости, а пострижения Рождества Пречистой Пафнотьева монастыря. “И который чин имеешь, крылошанин ли, и как твое имя?” И я ему сказал имя свое — Варлаам.

И стал я его расспрашивать: “Из какой ты честной обители и какой чин имеешь и как твое имя?” И он мне сказал: “Жил в Чудовом монастыре, а чин имею дьяконский, а зовут меня Григорием, а по прозвищу Отрепьев”. И я ему говорил: “Что тебе Замятня да Смирной Отрепьевы?” И он мне сказал, что Замятня ему дед, а Смирной — дядя”. (Пока просто запомним это упоминание об «Отрепьеве». Прим. Сост.)

И я ему говорил: “Какое тебе дело до меня?” И он сказал: “Жил я в Чудовом монастыре у архимандрита Пафнотия в келье да сложил похвалу московским чудотворцам Петру, Алексею и Ионе. Да у патриарха Иова жил я, и патриарх, видя мои способности, начал меня в царскую думу с собой водить, и я вошел в великую славу, но мне славы и богатства земного не хочется не только видеть, но и слышать, и хочу с Москвы съехать в дальний монастырь. И есть монастырь в Чернигове, и мы пойдем в тот монастырь”. И я ему говорил: “Ты жил в Чудове у патриарха, а в Чернигове тебе не привыкнуть, потому что, слышал я, Черниговский монастырь — местечко не великое”. И он мне говорил: “Хочу в Киев в Печерский монастырь, а в Печерском монастыре многие старцы души свои спасли”. И я ему говорил, что Патерик Печерский читал. Да он мне говорил: “Поживем в Печерском монастыре, да пойдем в святой град Иерусалим, к храму Воскресения Господня и к Гробу Господню”. И я ему говорил, что Печерский монастырь за рубежом в Литве, а за рубеж ехать нельзя. И он мне сказал: “Государь московский с королем взял мир на двадцать два года, и ныне стало просто, и застав нет”. И я ему говорил: “Для спасения души и чтобы повидать Печерский монастырь и святой град Иерусалим и Гроб Господень,— пойдем”.

(«Великое» посольство во главе со Львом Сапегой канцлером Великого княжества Литовского прибыло в Москву для заключения мира. Посла «долго задерживали против воли, ибо он прожил в Москве с августа до конца Великого поста 1601-го, поскольку Борис был тогда болен.» Маржетет.)

И в том, государь, мы клялись христианскою верою, что нам ехать, отложили до другого дня и назначили срок, чтобы сойтись в Иконном ряду. И на другой день сошлись в Иконном ряду, а у него еще подговорен ехать чернец Михайло, а в миру звали Михаилом Повадиным, я знал его у князя Ивана Ивановича Шуйского.

И мы пошли за Москву-реку и наняли подводы до Волхова, а из Волхова до Карачева, а из Карачева до Новгорода Северского. И в Новгороде он договорился, и нас приняли в Преображенский монастырь, и строитель Захарий Лихарев поставил нас на клиросе, а тот дьякон Гришка на Благовещенье с попами служил обедню и за иконой Пречистой ходил. И на третьей неделе после пасхи в понедельник достали себе провожатого Ивашку Семенова, отставного старца, да пошли к Стародубу и к Стародубскому уезду, а провожатый Ивашко провел нас за рубеж в Литовскую землю, и первый литовский город, что мы прошли, был замок Лоев, а другой — Любец, а третий — Киев. И в Киеве в Печерском монастыре нас принял архимандрит Елисей, и в Киеве всего жили три недели, и Гришка захотел ехать к киевскому воеводе князю Василию Острожскому, и отпросился у братии и у архимандрита Елисея Плетенецкого.

И я архимандриту Елисею и братии говорил о нем и бил челом, что он собирался жить в Киеве в Печерском монастыре ради душевного спасения, а потом идти к святому граду Иерусалиму к Господнему Гробу, а ныне идет в мир к князю Василию Острожскому и хочет иноческое платье сбросить, и он будет воровать, и Богу и пречистой Божьей матери солгал.

И мне архимандрит Елисей и братия говорили: “Здесь-де земля в Литве вольная: кто в какой вере хочет, в той и пребывает”. И я бил челом архимандриту и братии, чтобы позволили жить мне у себя в Печерском монастыре, но архимандрит и братия мне не дали: “Четыре-де вас пришло, вчетвером и уходите”. (То есть, не дали остаться Варлааму, а не Григорию - Сост.) И пришли в Острог, к князю Василию Острожскому, этот князь Василий в истинной христианской вере пребывает.

И мы у него прожили лето, а осенью меня и Мисаила Повадина князь Василий послал в свое богомолие, в Дерманский монастырь Живоначальной Троицы. А Гришка съехал в город Гощею к пану Госкому, да в Гощее иноческое платье с себя скинул и стал мирянином, да начал в Гощее учиться в школе по-латински и по-польски, и люторской грамоте, и стал отступник и нарушитель законов сущей православной христианской веры. И я, государь, из монастыря ездил в Острог к князю Василию и князю Василию бил челом, (чтобы) князь Василий велел его вернуть из Гощеи и сделать по-старому чернецом и дьяконом, и велел бы его послать к нам в Дерманский монастырь.

И князь Василий и все его дворовые люди говорили мне: “Здесь такова земля — как кто хочет, тот в той вере и пребывает”. Да князь мне говорил: “Сын-де мой князь Яныш родился в христианской вере, а держит ляшскую веру, и мне-де его не унять. И ныне-де пан Краковской в Гощее”. А Гришка в Гощее у него и зимовал, а после пасхи из Гощеи пропал без вести и очутился в городе Брачине у князя Адама Вишневецкого и назвался князю Адаму князем царевичем Дмитрием Ивановичем Углицким. А тот князь Адам, бражник и безумец, тому Гришке поверил и начал возить его на колесницах и на конях в сопровождении людей. Из Брашна князь Адам поехал в Вишневец и того Гришку с собою взял и к радным панам его возил и называл его царевичем князем Дмитрием Ивановичем Углицким.»

Из дневника Марины Мнишек (запись 1604 г.): «Когда царевич Дмитрий, остававшийся в монастыре чернецом, достиг зрелости, он вышел откуда и пошел в другой монастырь, уже ближе к столичному городу, потом и в третий, и в другие, все приближаясь непосредственно к столице, а там и у самого Бориса в комнатах бывал и на Патриаршем дворе, никем не узнанный.

Но трудно было, не подвергая угрозе свою жизнь, открыться кому-нибудь, и Дмитрий отправился в Польшу. Там он жил у сыновей одного шляхтича Гойского и учил детей (Скорее, обучался сам, см. выше – чему он мог «обучать»? Сост.) Потом от него пошел в Бражню, местечко князя Адама Вишневецкого. И тут сначала игумену (так называют старшего над чернецами Мнишек) открылся, а игумен князю Адаму о нем рассказал. А князь, вызвав Дмитрия к себе, по-всякому у него допытывался, действительно ли он наследник московского престола. Убедившись в том, что это правда, князь снял с него монашеские одежды, переодел его в польское платье и отвез к князю Константину Вишневецкому, зятю воеводы сандомирского.»

Из показаний Юрия Мнишека думским боярам, данных по смерти Димитрия, об обстоятельствах и содержании признания - «Ответ на предложение господ думных, сделанное пану воеводе Сендомирскому»:

«Каким образом тот человек явился в Польше? Прежде, чем появился, пребывал он в Киеве, в монастыре, в старческом одеянии; а потом, быв у господина воеводы Киевского, не хотел сказаться, и пришел к князю Адаму Вишневецкому, сказывая и в том его обнадеживая, что он есть истинный потомок усопшего великого князя Московского Ивана, предлагая то, как его Господь Бог, помощию доктора его от смерти спас, положа на то место иного мальчика, который в Угличе зарезан; а потом тот доктор отдал его к некоторому боярскому сыну для воспитания, который тогда присоветал скрыться ему между чернецами.»

Ту же историю излагает и Марина Мнишек в дневнике: «Был у него (царя Фёдора Иоанновича Сост.) в то время конюшим некий Борис Годунов. Он, видя плохое здоровье царя, а также малолетство его брата, захотел сам стать царем и задумал им изменить, ибо сам в то время всем правил. Прежде всего в Угличском княжестве (которое далеко от столичного города было) нашел он надежных изменников, которые это дитя, то есть настоящего царя, посягнули убить.

Был при царевиче там же некий доктор, родом влах. Он, узнав об этой измене, предотвратил ее немедленно таким образом. Нашел ребенка, похожего на царевича, взял его в покои и велел ему всегда с царевичем разговаривать и даже спать в одной постели. Когда тот ребенок засыпал, доктор, не говоря никому, перекладывал царевича на другую кровать. И так он все это с ними долгое время проделывал. В результате, когда изменники вознамерились исполнить свой замысел и ворвались в покои, найдя там царевичеву спальню, они удушили другого ребенка, находившегося в постели, и тело унесли. После чего распространилось известие об убийстве царевича, и начался большой мятеж. Как только об этом стало известно, сразу послали за изменниками в погоню, несколько десятков их убили и тело отняли.

Тем временем тот влах, видя, как нерадив был в своих делах Федор, старший брат, и то, что всею землею владел он, конюший Борис, решил, что хоть не теперь, однако когда-нибудь это дитя ожидает смерть от руки предателя. Взял он его тайно и уехал с ним к самому Ледовитому морю и там его скрывал, выдавая за обыкновенного ребенка, не объявляя ему ничего до своей смерти. Потом перед смертью советовал ребенку, чтобы тот не открывался никому, пока не достигнет совершеннолетия, и чтобы стал чернецом. Что по совету его царевич исполнил и жил в монастырях.

Борис же конюший изобразил дело перед царем Федором так, что Дмитрий сам себя лишил жизни, будучи больным падучей, а слуг Дмитрия, которые при нем были, скрывая след своей измены, приказал лишить жизни. А когда царь Федор приказал привезти тело, желая похоронить Дмитрия с почестями, Борис отговорил его от этого намерения, сказав, будто бы то княжество заражено моровым поветрием, и так там его и погребли. Потом сразу и самого Федора Борис отравил, а сам столицей и государством завладел.»

Нет ни малейших оснований полагать, что это было рассказано Марии самим Димитрием.

Мнишек: «Князь Адам известие о том учинил брату своему князю Константину Вишневецкому, зятю его милости господина воеводы, а потом его и к нему отдал. И в то время слуга господина канцлера Литовского, именем Петровский, в Жаложицы (Залозцы) к князю Константину Вишневецкому приехал, сказывая, как он ему в Угличе служил, и уведомляя о знаках, которые он на его теле видел, и признал его за истинного сына усопшего великого князя Московского Ивана.»