Зробити стартовою Додати в обране Написати листа

Кнопка сайту:

ТРК «Круг»





Объединенная Православная Молодежь

Национальный Союз

Головна Твори Насилие, деньги и секс в жизни Романа Шухевыча.

Насилие, деньги и секс в жизни Романа Шухевыча.

Последний гайдамака I

Насилие, деньги и секс в жизни Романа Шухевыча.

Авторский коллектив

Славко Артеменко – история и живописные биографические подробности,

Татьяна Леонидова – компьютерное моделирование и дизайн,

Аттила Дюло Яношевич Селлеи-Довженко - перевод с польского, чешского, немецкого и украинского

Юрию Шухевычу. Авторы до сих пор с умилением вспоминают, как они демонстрировали ему в Рашкове ПМ и АКМ. Он на ощупь узнал в них «Walther» PP и Stg-44.

Авторы выражают свою благодарность консультантам, высказавшим свои многочисленные – так что не имело смысла их авторизировать, замечания к тексту на темы:

Мыхайло Евдокымнеко – история, музыка, кулинария, здравый смысл,

Андрий Лисогор – фехтование, спецтехника, спецтактика, криминология, юриспруденция,

Илона Макаренко – мужская и женская сексуальность, интимные и семейные отношения, недвижимость,

Виталий Чечило – нумизматика и бонистика, общее знание жизни.

Отдельную благодарность Авторы выражают славной памяти Зиновию-Богдану Кнышу (1906 – 1999), боевому референту Краевой Команды УВО, автору воспоминаний и исследований по истории УВО и ОУН.

От составителей текста

Как мы пишем вместе? Перефразируя Ильфа и Петрова: один упражняется в евангельском спорте – мечет бисер пред издателями, второй – сторожит рукопись, чтобы интеллектуальную собственность не своровал коварный полковник Боровец. В этот раз ему удалось похитить лишь первый, весьма сырой вариант книги – читатели пиратского текста будут разочарованы. И этому человеку мы доверили консультировать нас в вопросах бонистики… Очевидно, знание жизни возобладало.

О чем эта книга? Все о том же. «Давний спор словян между собою» о Литовском рубеже бесконечен: «латинники» против «схизматов», западники против словянофилов, европейцы против евразийцев, Киев против Москвы. И еще о культуре.

Признаться, мы были удивлены тому, как мало ассоциаций вызывает у русскоязычного читателя, скажем, Польша 1920-1930 гг. А ведь она составляла тогда - в годы поругания, наиболее сохранившуюся часть нашего общего культурного наследия. Столь же малоизвестны читателям Германия, Чехословакия, Советский Союз 1930-40 гг. Об Украине даже не говорим.

Популяризуя, мы были вынуждены отойти от жанра «только» биографии и предлагаем читателю обширное, иногда несколько отвлеченное – в стиле классического китайского романа, повествование об эпохе. По возможности – свободное от штампов и предубеждений.

Мы сознаем, что вторая мировая война в Украине еще продолжается, благо, за ничтожностью людей в ней участвующих – только на словах. Этот анахронизм откровенно утомляет. Наш труд – просвещенное послание мира.

Как относиться к людям, чьи тени мы вызвали? Это герои мифа, постарайтесь воспринять их адекватно – вне политической актуальности. Если бы мы могли заподозрить наших уважаемых читателей в знакомстве с классической литературой, то воспользовались бы сравнением в роде «Шухевыч это Гектор сегодня». Наш «шлемоблещущий» герой также защищал свою «священную Трою» от отморозка Ахилла, брезговал данайскими дарами, любил Андромаху и сына, и не имел иллюзий на счет ожидающей их всех судьбы.

Кто сейчас сознает, что именно Гектор – а не Ахилл является главным героем «Илиады», кто помнит, что имя «Гектор» в европейской культуре было куда популярнее имени «Ахилл»... На обоих неплохо зарабатывают, их образы, если и не воспитывают - то развлекают, питают массовую культуру и главное - прославляют страну-создателя, разумея США. О, вы обитающие по обе стороны Литовского рубежа, научитесь гордиться Отечеством в целом, не разрывая его на куски, соответственно своим комплексам…

От художника

Как читать эту книгу? Слева – направо. Мы настаиваем на зеркальном – для классической манги, восприятии. Структурное и графическое оформление является свободным развитием додзинси - любительской манги. Картинки, частью – цветные, снабжены довольно обширным текстом, что является революцией в манге. Теперь книга доступна и грамотным. Так как скромные изобразительные возможности предлагаемые форматом танкобон не позволяют вполне раскрыть тему, мы избрали концепцию айдзобан, соответственно развив и продвинув ее в том, что касается омаке.

Мы предлагаем не только аутентичный дизайн костюмов наших героев, но и ссылки на ряд музыкальных и видео произведений, призванных вызвать у читателя тот же душевный настрой, что и у его героя. Ввиду коллекционного предназначения книга выходит на хорошей бумаге, малым тиражем, отдельными выпусками. Их можно будет собирать и обменивать на другие айдзобан.

От переводчика

О русском языке книги – он значительно усовершенствован. Мы решили покончить с порочной практикой, когда даже в солидных русских учебниках истории французских и английских королей называют немецкими именами, вроде «Людовик» (а не Луи) или «Георг» (а не Джордж). Сразу видно, кто писал нашим соседям учебники истории. В то время как в наших учебниках российских монархов именуют традиционно: Piotr, Elzbieta, Katarzyna, Mikolaj… Так как действие происходит в Украине и связано с ней, мы использовали преимущественно украинскую транскрипцию ряда имен и географических названий.

Каждому настоящему герою полагается иметь несколько дат и мест рождения и смерти. Наш исключения не составляет. Польские, советские и украинские источники обычно расходятся относительно даты и места его рождения. Роман Шухевыч, сын Осыпа-Зыновия и Евгении из Стоцькых родился 30.06. 1907 г. во Львове (иногда указывают 17.07.1907 в Краковце или в Радехове) в доме деда и бабушки по ул. Собищизна 7 (Довбуша 2), был крещен 27.07.1907 г. в Успенской церкви и при крещении наречен Тарасом. Иногда эту дату принимают за дату рождения.

То ли еще будет с датой и местом смерти.

Книга первая

Молодые годы

Вступление

Подданные Апостольского короля Иерусалима

“Жил на Червоной Руси славный боярский род Шухевычив…» - подразумевается, что читателям знакомы первые строки некогда знаменитого эпоса Сенкевича. На сеансе «Потопа» в одном из кинотеатров Киева в 1976 г. автор еще застал даму, помнившую эту «старую беллетристику».

Почему важно знать – какого ты рода? Патрикеями (лат. патрициями) в Древнем Риме считали тех, кто мог назвать (родовое) имя своего отца – то есть хотя бы знал его от матери. Сегодня, мы – за редким исключением, знаем своих предков до прадеда включительно, а то – и до деда. Роман Шухевыч знал свой род до его основателя.

Пра-пра-прадед шляхтич Иван Шух (1710 – 1810) осел на землю – стал «осадником», в селе Розвадове недалеко от местечка Миколаева на Львовщине. Первое упоминание о Розвадове относится к 1467 г. Состоянием на 1789 г. на 146 хозяев – 11 были Шухами.

Судя по возрасту Иван Шух решил остепениться после беспорядков, сопутствовавших бескоролевью 1733 г. Тогда французская партия выдвинула кандидатом на польский престол Станислава Лещинского. Россия с этой кандидатурой не согласилась. Именно к ней обратились за помощью сторонники сына покойного короля Августа II. Это были бурные годы, когда по всей Речи Посполитой гремели имена козацькых отаманив Верлана и Чалого (Сава Чаленко), творивших на Правобережье очередной беспредел, в котором видели наиболее подходящую форму государственного устройства.

С еще большей вероятностью шляхтич Шух мог служить в надворных войсках Потоцькых, которым на Прикарпатье принадлежало практически все. От одного из них он и мог получить землю. Любопытному историку установить это довольно просто, достаточно узнать – кому принадлежали земли Розвадова. Но где найти столь любопытного украинского историка? Как и того, кто откроет в старых галыцькых гербариях, каким гербом печатались Шухы-Шухевычи?

Разведка предпринятая Автором по двум источникам: HEYER v. ROSENFELD, Friedrich & BOJNIČIĆ, Dr. Ivan - «Der Adel von Galizien, Lodomerien und der Bukowina», in SIEBMACHER's großes Wappenbuch, Bd. IV, 14. Abteilung, Bauer & Raspe, Nurnberg 1905, Teil 1 & Teil 2 и Tadeusz Gajl Herbarz Polski Od Średniowiecza do XX wieku 2008 не дала положительного результата. В работе Гайла, считающейся сегодня наиболее полным польским гербарием упомянуты только Шукевычи гербов Kosciesza, Odrowaz, Pobog, Szeliga, Prawdzic, и Шухи герба Pracydar. Последний, в отличие от пяти традиционных польских гербов является более поздним и едва ли может принадлежать нашим Шухам-Шухевычам.

Впрочем, отсутствие Шухевычей в доступных Автору списках шляхты еще ничего не означает. Многие семейства, издавна считавшие себя шляхетскими, могли и не иметь присвоенного им герба. Попытки «вогнать» шляхту в дворянство, предпринятые в Пруссии, Австрии, России в 19 ст. показали глубокий социальный анахронизм этого явления, державшегося буквально на честном слове человека, считавшего себя благородным и которого таковым признавали окружающие. Вспомним «Господ Помпалинских» Элизы Ожешко. Именно аргумент своего слова и ручательства «панов-братьев» чаще всего приводили наивные шляхтичи подозрительной российской герольдии… Что касается Шукевычей, то это классический случай, описанный еще Карпенко-Карым в пьесе «Мартын Боруля». Рассуждать на тему «Беруля» или «Боруля» предоставим герольдам.

Как показало будущее, Иван Шух осел на грешную землю вовремя. В 1772 г. Галичина вошла в состав Священной Римской Империи Германской Нации. После Колиивщины магнатские милиции мало-помалу пришли в упадок, а именно служба в них, как и участие в наездах давали хлеб насущный серой - загоновой шляхте. (К 1812 г. только в Западном и Юго-Западном Крае Российской империи таких шаталось «меж двор» свыше 300 тысяч человек, ибо податься было некуда – разве в регулярные войска: уланские полки австрийской и российской армий.

Служба в них создала прелюбопытнейший и типичный для всего Подолья по обе стороны от Збруча тип балагулы – отставного кавалериста: небольшого, в уланы крупных не брали, черного человечка, который после службы в армии «уже никого и ничего не боится, в будни не расстается с нагайкой, а в праздники – с пистолетом, содержит ватагу казаков, преданных ему душей и телом, готовых ради него на любое дело» - в основном наезжать на битых шляхах еврейских торговцев.

Именно умотивированное отрицание ценности производительного труда позволило шляхетству вписаться в XX столетие. За примерами далеко ходить не надо. Всем известен «дом с химерами», построенный бедным подольским шляхтичем Городецким, когда он, наконец, достиг процветания. Но мало кому известно, что дом свой он вскоре заложил и проживал в наемной квартире. Ради чего, может свой пай в цементном заводике намеревался увеличить? Нет, ради сафари – полноформатной охоты в Африке. Совершить его было необходимо Городецкому чтобы сравняться с Потоцким. Ибо: «шляхтич на городе равен воеводе». Прим. конс.)

Иван Шух был женат на шляхтянке Марии Гутковськой и имел с ней пятерых детей, из которых – четверо сыновей. Сын Ивана от первой жены – Гаврыйил (1758 г. р.) окончил университет во Львове и выехал в Россию, где стал называться Шуховым. Имеются основания полагать, что он приходится дедом знаменитому российскому инженеру Владимиру Шухову. (В доступных Автору российских источниках генеология семьи Шуховых излагается туманно – чему нельзя удивляться памятуя о гонениях недавних времен. Она простирается не далее отца Владимира Григориевича Шухова. Григорий Петрович Шухов закончил юридический факультет Харьковского университета и в 1849 г. был определен канцелярским чиновником в курскую казенную палату – орган Министерства Финансов, ведавший государственным имуществом и строительной частью. Впоследствии он был членом попечительского совета и управляющим Александрийско-Мариинского института в Варшаве. Что касается Гавриила Шуха, сыном которого мог быть Петр Шухов, то Йозефинский университет во Львове готовил преимущественно чиновников. Такого специалиста, да еще греческого исповедания – философию и теологию в университете преподавали также на «словянско-русском» языке, в России приняли бы охотно. Вспомним, какую карьеру сделал смоленский шляхтич греческого обряда, а попросту – униат, перешедший в православие, Григорий Потёмкин. Если бы не рыцарская смерть в Диком Поле – быть бы ему коронным гетьманом Речи Посполитой. Прим. конс.)

Старший сын от второй жены – Симеон (1762 – 1832 гг,) жил во Львове, служил по финансовому ведомству и стал именоваться Шуховськым. Имел поместье в Мыколайиви над Днистром, куда переехал, выйдя в отставку. Его братья Игнатий (1770 – 1830) и Иоанн (1774 -?) остались на хозяйстве в Розвадове. Их потомки, Шухи, до сих пор живут там. Еще в 1950 гг. колхозные бригады на Прикарпатье четко разделялись на «панские» (шляхетские) и «мужицкие».

Четвертый сын Ивана – Евстахий (1778 – 1824) с учетом избранной профессии назвался Шухевычем. По окончании духовной семинарии он женился и стал приходским священником в Раковце на Городенкивщыни. 12 августа 1804 г. в родительском Розвадове двадцатишестилетний воспитанник семинарии повенчался с четырнадцатилетней шляхтянкой Марией Леневыч. У них было восьмеро детей, двое из которых – Юлиан и Осып стали священниками.

Рассказывая нашу историю, нам неоднократно придется иметь дело с местным духовенством греческого обряда. Быть таковым на Правобережье Украины означало отличаться недюжинной силой характера – ввиду очевидного натиска полонизации. Роль священника в Галычыни совершенно не соответствовала привычным представлениям о российском приходском «батюшке». Это был – или не был, лидер крестьянской общины, формулировавший и озвучивавший ее политические, социальные, экономические и культурные запросы. Соответственно этой роли отцов-парохов (парафиальных священников, рус. - приходских батюшек) и складывалась жизнь сельских общин.

Оставаясь шляхтичами, Шухевычи становились священниками, просветителями (Осып Шухевыч 1816 – 1870, переводчик Вергилия и Вальтера Скотта на украинский язык), общественными деятелями (Осып Шухевыч 1841 – 1929, посол в галыцькый сейм), учеными (Володымыр Шухевыч 1849 – 1915, этнограф), меценатами (Мыкола Шухевыч 1862 – 1942, поддерживал Васыля Стефаныка), воинами (Маркел Шухевыч 1871 – 1954 гг военный чиновник-врач в ранге полковника К. и К. Флота). Они строили школы (школу в селе Тышкивцы, построенную Осыпом Шухевычем, и спустя полтора века называли «шухевычивкою»), церкви (Евген Шухевыч 1847 – 1924 гг. построил в своем приходе в Пидберизцях возле Львова величественную церковь Архистратига Мыхайила, известную росписями работы Сосенко и популярную как объект паломничества) издавали журналы (детский журнал «Дзвинок» и педагогический «Учитель») и книги (пятитомная энциклопедическая монография «Гуцульщына»).

К началу 20 ст. Шухевычи и посвояченные с ними семейства Кыселивськых, Левыцькых, Рожанкивськых, Старосольскых представляли собой типичный шляхетский клан распространявший свои связи везде, где это могло понадобиться его членам, придерживавшимся круговой поруки. На косматых лошадок по призыву седобородого патриарха рода, вошедшего в сговор с очередным Потоцким, правда не садились – времена не способствовали, действовали иными методами. Когда настали последние времена и мир стал ссыхаться и погружаться в воду – Шухевичи не избегли и поприща юриспруденции.

Так одаренный музыкант Осып Шухевыч (1879 –1948), бравый «одногодичник» драгунского полка, стал императорско-королевским судьей. (С полком, в котором Шухевыч-старший отбывал воинскую повинность не все ясно. Упоминается, что полк стоял в Вене, но ни один из 13 драгунских полков императорско-королевской армии около 1900 г. в Вене гарнизоном не стоял. Резонно предположить, что речь идет о Галицийско-Буковинском драгунском полке «Эрцгерцог Альбрехт» № 9. Полк, принадлежал к старейшим формированиям австрийской армии, его история восходит к 1682 г., комплектовался призывниками из Галичины и Буковины, полковыми языками были румынский и рутенский. А его 1-й дивизион до 1914 г. стоял в Каменке-Струмиловой, где тогда проживала чета Шухевичей. Полк отличился в мировую войну, участвовал в единственном в ее ходе кавалерийском сражении при Ярославцах. Но без Шухевича-старшего. Прим. конс.)

Впрочем, самому знаменитому из Шухевычив-солдат и юристов - Степану (1877 – 1945) быть императорско-королевским судьей надоело быстро. Ему хотелось защищать украинцев, а не судить их. Еще в 1901 г. Степану Шухевычу по окончании одногодичной службы в Граце прочили военную карьеру, но он отказался – тянуло на родину, услышать родной язык.

Сам Степан Шухевыч, на склоне лет характеризовал себя следующим образом: «Когда я оглядываюсь назад, вплоть до прадедов по отцовской и материнской линии, не могу найти среди моих предков ни одного, кто не принадлежал бы к украинской народности. Все они были украинцы греко-католического исповедания. Из этого следует, что в моих жилах нет ни единой капли чужой крови, а только украинская. Поэтому я и считаю себя стопроцентным украинцем».

Защищать украинцев вскоре довелось и с оружием в руках. В 1914 г. обер-лейтенант запаса Степан Шухевыч стал фактическим организатором Рутенского Легиона – впоследствии известного как Украйинськи Сичови Стрильци (УСС). В роли инструктора муштры ему довелось проделывать «карколомные», как он писал, для его возраста (37 лет) трюки вроде перебежек с переползанием. Затем, он офицер 33-го полка краевой обороны (K. u K. Landwehrregiment), гауптман – командир роты, майор – командир батальона, воюет в Албании и на Итальянском фронте.

Окончание Мировой войны (кто бы тогда знал, что она окажется Первой) застало Степана Шухевыча в Одессе, в должности коменданта полевой жандармерии. Слова Верещагина из «Белого солнца пустыни»: «Меня здесь каждая собака знала – в руках держал» можно отнести и к данному случаю. При Шухевиче небезизвестный Моисей Вольфович Винницкий, он же «Япончик», сидел в Одессе тихо, как мышь под метлой, ждал, куда все повернется. (С июня 1918 г. Одесское осведомительное отделение во главе с ротмистром фон Лангаммером взяло «Япончика» в разработку. Тот был подозрителен и как «революционер» и как «вор». При обыске в его доме обнаружили около 20 000 рублей в российских и австрийских купюрах – немало для «безработного», каковым г-р Винницкий числился. Расследование завершилось принятием решения о высылке Михаила Винницкого и его жены Цили Аверман из пределов Украинской державы в Советскую Россию. Но, «Япончик» из-под ареста бежал и ушел в «глубокое подполье», откуда «за сравнительно небольшую плату продавал (революционерам) лимонки и револьверы». В октябре 1918 г. австрийские войска провели на Молдаванке несколько облав и ликвидировали банды Цыгана. Штоса и Ленского, после чего «Япончик» и выбился в главные «авторитеты» района. Прим. Конс.)

Когда в начале ноября 1918 г. 11-я пешая дивизия, стоявшая в Одессе по случаю распада Австро-Венгрии «деморализовалась» и «солдаты уничтожали склады, продавали оружие и снаряжение, занимали дороги, требуя выезда на историческую родину», а комендант города ген. Бельт застрелился, Шухевич сумел пробиться. Вероятно, с 90 п. п. – полк нигде не дал себя разоружить и демобилизовался (разошелся по домам) только в родном Ярославе.

В следующей, украинско-польской войне Степан Шухевыч – командир 4-й Золочевской бригады Украинской Галицийской Армии (УГА). Именно он председательствовал на полевом суде, под который был отдан командарм генерал Тарнавский за то, что подписал договор с деникинцами. Суд признал того виновным «в том, что он без позволения и вопреки приказам правительства заключил позорный сговор с вражеской деникинской армией». Тарнавского понизили в должности до командира корпуса. Когда УГА перешла на сторону уже Красной Армии – в члены армейского ревкома вошел и Степан Шухевыч – персональный референт (кадровик) Начальной Команды УГА. (Шухевыч останется с УГА до последних дней ее существования и станет членом ее ликвидационной комиссии. В 1920 г. им будет основано знаменитое издательство мемуарной литературы «Червона Калына», главой которого он будет многие годы. Прим. Конс.)

Сегодня потомки Шухевычив живут и трудятся во славу своего рода в Украине, России, Польше, Чехии, Югославии, Соединенном Королевстве, США, Канаде, Австралии.

Для воссоздания у читателей настроения золотых дней двуединой монархии эту главу следует закончить песней «Прощай мой маленький гвардейский офицер» (см. You Tube «Adieu mein kleiner Gardeoffzier», желательно в исполнении Gitti & Erica – в единой Европе чехи так естественно запели по-немецки. Прим. конс.) и вероятно, лучшим анекдотом о нашем любимом цисаре.

Он также как нельзя лучше объясняет политическую ситуацию в империи. Однажды на охоте Франц Иосиф I заблудился и был вынужден искать ночлег. Однако, владелец горного отеля был отнюдь не рад, когда его холодной осенней ночью разбудил стук в окно.

- Кого, там черти носят?

- Мы! - донеслось из темноты.

- Кто мы?

- Мы, Божьей милостью Его императорское и королевское Величество Франц Иосиф I Габсбург, апостольский король Иерусалима, Император Австрии, король Венгрии, Чехии и Моравии, Далмации, Хорватии, великий князь Семиградский, Тосканы и Кракова, князь Лотарингии, Зальцбурга, Штирии, Каринтии, Краины, граф Тироля…

- Хороше, хороше, заходите, но пусть этот последний двери за собой закроет – чтобы дом не выстудило…

В российской публицистике прозвище “лоскутной империи” было дано двуединой монархии не только красного словца ради. Австро-Венгрия образовывалась как конгломерат феодальных земель с их особыми традициями управления, объединенный лишь личностью правителя да знаменитой (благодаря “Швейку” Ярослава Гашека) “прагматической санкцией”. Еще Меттерних предупреждал, что попытка ввести в пределах империи какое-то законодательное единообразие приведет к ее распаду.

Война «выстудила» единый дом Австро-Венгрии основательно. Но, единое культурное пространство все же сохранилось. Нас влечет в деревенский уют Вены. Билет low cost обойдется вам от 100 до 150 в зависимости от того чем добираться: автобусом, поездом или самолетом. Прочь от Москвы!

Детство, школа, дом

О детстве Шухевыча известно то же, что остается в памяти и о других детях его возраста. Рассказывают о ребенке со светло-русыми кучерявыми волосами и большими светло-голубыми глазами, молчаливом, любящем общество взрослых, внимательно прислушивающемся к их разговорам и беспокоящем своим неожиданным «почему?». Любил домашние театральные постановки, нередко вмешивался в диалоги на сцене.

Еще запомнили, что в возрасте пяти-шести лет он мог часами сидеть над водой, всматриваясь как она с шумом минует водоспуск пруда. На все призывы знакомых – возвращаться домой, отвечал решительно «не пойду!». Любил одевать матроску. Еще запомнили, как однажды, когда при нем зашла речь о «славном боярском прошлом» рода Шухевычив, ребенок не выдержал и с неслыханной для той поры дерзостью (почему и запомнили), обратился к отцу: «Какой ты боярин, когда ты войска не имеешь?» Может быть это что-то скажет современным детским психологам.

В 1917 г. по окончании начальной школы в Каменке-Струмиловой (Каменка-Бузька) Романа отправили во Львов в гимназию. Филиал Академической гимназии тогда помещался в здании Народного дома.

(Еще перед Первой мировой войной «Народный дом» во Львове фактически был захвачен москвофилами, именовавшими себя «старорусинами». Московофильское «Общество имени Качковского» было основано во Львове в 1874 г. К концу войны количество москвофилов в Галичине заметно уменьшилось, во многом из-за эмиграции в Россию и террора австрийских властей. До начала 1916 г. с отступавшими русскими войсками ушел 71 греко-католический священник, 125 были интернированы австрийцами, 128 – расстреляны, 25 – подвергнуты судебным преследованиям. Таким образом, «одна седьмая часть всех священников Львовского, Перемышльского, Станиславского округов была скомпрометирована». Австрийцев можно понять, к весне 1915 г. в православие перешло около ста приходов. Откровенно говоря, далеко не все выезжали добровольно. Так, парафиальный священник Каменки-Струмиловой отец-шамбелян Гнат Цегельский был вывезен в Россию в 1914 г., откуда вернулся только в 1918. Однако, и при новой власти «Народный дом» и «Ставропигия» (братство) во Львове остались под управлением «старорусинов». Также ряд приходов в провинции управлялись прежними москвофильскими священниками. Прим. Конс.)

На выходцев из села, а таковыми большей частью были дети священников, Львов – большой по местным масштабам город и Народный Дом с его «длинными коридорами, крутыми лестницами и темным двором» производили гнетущее впечатление. Сами учащиеся гимназии также были не подарок для новичков.

Шел четвертый год войны и многие правила прежней жизни стали неактуальны. Ученики делились на три группы. Первую образовывали «панчики» - дети интеллигенции, прилично одетые, старательно причесанные, самоуверенные, смотревшие на прочих сверху вниз. Вторую составляли «львовские дети» (названные так по аналогии с «детьми Варшавы» Прим. Конс.) – сыновья рабочих и ремесленников. Эта публика отличалась большой подвижностью. «Львовские дети» считались мастерами разбоев – кушать то что-то надо было, и заводилами драк с «селюками». Те в свою очередь тоже держались вместе и если доходило до драк – давали городским отпор.

Небольшого роста, все так же кучерявый, светленький, быстроглазый мальчик – таким запомнят Шухевича его соученики, должен был бы относиться к первой группе, но принадлежал ко всем трем. Везде имел друзей и в драках его можно было встретить на каждой из сторон. Переполненный жизнью он влазил едва ли не в каждую «оказию» и по справедливой «разборке» оставался приятелем для всех. Если в начале учебного года на щуплого, худенького ученика не обращали внимания, то очень скоро он его на себя обратил, и не только со стороны соучеников, но и педагогов.

30 октября 1918 г. ученик 2-го класса Роман Шухевич приехал на три дня к родителям в Каменку и уже 2-го ноября не смог вернуться во Львов. Началась украинско-польская война. С провозглашением Украины перестали ходить и поезда по линии Львив-Пидзамче-Каменка-Радехив. Собственно, сама линия пребывала в руках украинских властей, но персонал-то был польским!

Отец Романа Шухевича станет поветовым политическим комиссаром ЗУНР в Каменке-Струмиловой, а первым сменит польскую вывеску на украинскую местный парикмахер Хаим Левин, поляки обоим это припомнят…

В марте 1919 г. двенадцатилетний Роман будет с интересом прислушиваться к рассказам вернувшегося с фронта поручика Степана Шаха и примерять на себя его трофейную французскую каску-«адриан». На что присутствовавший при этом старенький отец-шамбелян Цегельский, расчувствовавшись, процитирует по памяти из староукраинского рыцарского эпоса «Слова о полку Игоревим»:

«Яр туре Всеволоде

Стоїш на борони,

Прищеши на вої стрілами,

Гремлеши о шеломи мечи харалужними!

Камо, тур, поскачеши,

Своїм златим шеломом посвічівая,

Тамо лежат погания голови половецкия.»

Если верить апокрифу, то слушая рассказы фронтовиков о том, что «осажденный» Львов вот-вот падет «ввиду недостатка питьевой воды» Роман не удержится и спросит:

А почему вы просто не перережете на каком ни будь участке железную дрогу и не отрежете Львов от Польши?

(О том же еще 10-го января 1919 г. спросит корпусного командира полковника Осипа Микитку (капитана австрийской службы) и прибывший из Вены полковник генерального штаба той же службы Антон фон Легар, которому прочили командование украинской армией. Прим. Конс.)

Америкосы полагают, будто на формирование личности будущих террористов решающее влияние оказывает пребывание в пубертальный период в преимущественно женском окружении. Считается, что отсутствие в воспитательном процессе деспотического мужского начала ведет к формированию асоциального типа личности. Автор считает эту теорию антинаучной, однако, сам воспитывался бабушкой…

В годы полового созревания Романа Шухевича – в начале 20-х г.г. ХХ ст. Львов оставался типичным провинциальным городом бывшей Австро-Венгрии, как и соседние Черновицы или Прешбург (Братислава). Польская оккупация немногим изменила уклад жизни этого города с его животной конкуренцией трех групп населения: поляков, евреев, украинцев. Распределение ролей в этой игре характеризует пословица тех лет: «Польские улицы, жидовские каменицы, украинские бруковицы».

Для общества, находящегося под воздействием жестких религиозных норм (католицизм, иудаизм, православие) характерно наличие скрытых садомазохистских желаний. В своем созревании юный Шухевич испытывал примерно те же переживания, что и герои Цвейга, или Захер-Мазоха. Распад Австро-Венгрии имел следствием в том числе и кризис традиционных семейных ценностей, основанных на патернализме.

В роду Шухевичей начало этому процессу положила бабушка нашего героя. Гермина из Любовичей Шухевич (1852 – 1929) принадлежала к числу пионерок движения за эмансипацию во Львове. Вместе с подругами она созвала первое женское вече и основала первое украинское женское демократическое товарищество «клуб русинок» (1892 г. затем переименован в «Союз Украинок»). Гермина Шухевич основала и возглавила первый в Галичине женский кооператив «Труд» (1900 – 1914, пл. Рынок д. 32)– весьма доходное предприятие, занятое пошивом дамской конфекции. Также по ее почину в 1906 г. была основана первая на всех этнографических украинских землях женская гимназия классического типа – Сестер Василианок во Львове. Ее дочь Дария – активная социалистка, «своей эмансипатской бравадой вызывала если не страх, то – шок среди добропорядочной части львовского жиноцтва».

Дальнейшая эмансипация галицийской женщины была вызвана великими бедствиями мировой войны. Как при русской оккупации, так и при австрийцах, Львов пользовался славой центра прифронтовой проституции, когда, по замечанию современника: «счастливой была семья, имевшая дочь.»

С окончанием широкомасштабных боевых действий в 1918 г. исчез и основной потребитель сексуальных услуг в Галиции – многочисленное австро-венгерское и российское офицерство. В ходе последующей польско-украинской войны тыловики по обе стороны фронта предпочитали уже более безопасные и комфортные политические и деловые центры: Берлин, Вену, Варшаву. Оттуда велось политическое руководство войной, истекали финансовые потоки, туда устремились и проститутки.

С окончанием польско-советской войны жизнь во Львове входит в мирное русло. Польская оккупация Галиции далеко не обеспечивала даже предвоенного спроса на сексуальные услуги. Основным занятием женщин из хороших, но обедневших семей осталось держание пансионов с женской прислугой. Такой домашний пансион по ул. Косиньерской 18-а содержала и мать Романа Шухевыча - Евгения из Стоцких-Шухевыч (1883-1956). Обычно там проживало четверо молодых людей – студентов. Но это были уже совсем другие пансионы – вполне благопристойные и даже ханжеские пристанища для одиноких мужчин, разврат в которых если и имел место, то на почве личной сексуальной неудовлетворенности.

Неудовлетворенность эта была тем сильнее, что мужья в таком бизнесе были только помехой. Лишившись госслужбы «пенсионеры Франца-Иосифа» не могли даже просиживать в любимых кафе, занимаясь политиканством и чтением газет – не было денег, а содержание кафе обходилось дорого, что сказывалось на ценах. Оставалось надоедать дома женам, на каковой почве нередко доходило и до скандалов. Не была исключением и семья Шухевичей. В ней имелись веские основания для сексуальной неудовлетворенности. (Злые языки во Львове сплетничали о том, что О. Шухевыч был болен сифилисом, по каковой причине «сделал свою жену несчастной». Прим. конс.)

Осып Шухевыч, в отличие от двоюродного брата – известного галицийского адвоката Степана Шухевыча, так и не нашел себя в новой пост-австрийской действительности. После пребывания в польской тюрьме (весной – зимой 1919 г.) он продолжил службу в качестве поветового (районного) гражданского судьи в Радехове. Там же в феврале 1924 г. родился и последний ребенок в семье – Наталья. В 1924 г. Осып Шухевыч заболел, получил паралич ноги и вышел на пенсию.

Когда это произошло, его жене исполнился лишь 41 год. Ввиду очевидных причин отношения между супругами становились нервозными. «Путь моей матери не был усыпан розами» скажет о ней на суде Шухевич. Да и вся тогдашняя жизнь во Львове действовала депрессивно. «Политическая жизнь целиком разрушена… Экономическая жизнь в полной руине, финансовые институции все в воздухе… Начинаются бешенные банкротства среди купцов и банкиров… Налоги задавили крестьянство. Крестьяне уже не имеют денег. Под давлением налогов купечество ликвидирует бизнес. Чиновники еще недавно терпимо оплачиваемые, теперь вновь испытывают бедствие…» Так что поводов для семейных ссор хватало и помимо секса. Когда родители заводили очередную, Роман садился за фортепиано и начинал играть.

Все гимназические годы Роман жил в доме бабушки – Гермины Шухевыч по ул. Собещина 7 (Довбуша 2, затем. Барвинських, район Высокого Замка). Улица протянулась по гребням холмов от Писковой горы до костела св. Войцеха о. Капуцинов босых. Виллу построили 1894/5 гг. Одна комната на первом этаже была отделана в гуцульском стиле – с рушниками, вышивками, глазурованными мисками, резными и набитыми «пацьорками» подсвечниками. В таком же стиле были отделаны и рамы для картин – преимущественно кисти художника-гуцулиста Труша, также самого В. Шухевыча. Источником тепла в комнате являлась настоящая гуцульская печь, отделанная изразцами. Весь интерьер В. Шухевыч перехватил у самого императора Франца-Иосифа по окончании Краевой Выставки в 1895 г.

В 1921 г. на вилле Шухевычив проживали Гермина с дочерью Дарией и ее детьми (муж Дарии – д-р Владимир Старосольский еще пребывал в эмиграции), также Роман – ученик 4-го класса гимназии. Поскольку оккупационные польские власти практиковали революционную политику «уплотнения», хозяйка побаивалась, чтобы польская жилищная комиссия не подселила к ней какого-нибудь представителя новой власти, откуда-то из русской Польши, из-под Пскова - о тех ходили ужасные слухи. (Еще в 1930 гг. поляков из «Конгресовки» в Галычыни именовали «широкоторовцами» - «ширококолейными», в память о русских железных дорогах. Прим. конс.) Тем более, что квартира на первом этаже с отдельным входом пустовала.

Тут, на счастье подвернулся жилец. Где-то в июле 1921 г. из Вены на родину вернулся полковник армии УНР Евген Коновалец. Его и поселили в квартире с отдельным входом, а кабинет покойного проф. Шухевыча занял Осып Шах. Оба столовались в доме Шухевычив, отдавая хозяйке свои пайки. Хлеб, масло, молоко и даже яйца – по тем временам роскошь, забирал из профессорского кооператива Роман Шухевыч.

Ввиду разлуки с родителями и связанной с нею потери значительной части отцовского авторитета, формирование личности Шухевыча-подростка происходило под определяющим влиянием продвинутой бабушки. Со слов Шаха именно Роман был ее любимым внуком - дитям ее сердца, в нем (а не в сыне Авт.), она видела наследника характера и традиций рода Шухевычив.

Сама бабушка, вдова еще одного «пенсионера Франца-Иосифа» - эмиритованого (на пенсии, - прим. пер.) профессора Володымыра Шухевыча (1850 – 1915), в послевоенной жизни бедствовала. Однако, она исправно угощала своих квартирантов и внучка чаем с малиновым экстрактом (сиропом), который заготовляла из малины, росшей в небольшом огороде за виллой. Квартиранты «проставлялись» кооперативным вином из «Народной торговли» или «помадками» из цукерни Пясецкого.

Как водится, бабушка любила порассказать о «старом времени», о кардинале Сембартовиче, Михайле Драгоманове, Иване Франко. Все ее рассказы были выражено антипольскими. Рассказывала также, о временах русской оккупации Львова:

Это было в дни, когда, по меткому определению Макса Ронге «русофилы, вплоть до бургомистров городов скомпрометировали себя изменой и грабежом». Последним, «бургомистры» компрометируют себя и сейчас. И не только в Галычине. К моменту вхождения туда русских войск отдел военной цензуры при генерал-квартирмейстере штаба юго-западного фронта издал для комсостава справочник «Современная Галиция». В этой «энциклопедии юных сурков» значилось «кто есть ху» в политических кругах Галычины и их отношение к России. Справочник составляли в спешке и это не замедлило сказаться.

Ко дню занятия «стольного града Червоной Руси» российскими войсками во Львове оставались только политически незаангажированные – как они думали, общественные деятели. Последний выпуск ежедневной газеты «Дило» вышел пятого сентября, за подписью директора «Национального Музея» д-ра Иллариона Свенцицького. Остальные подписывать побоялись.

Седьмого сентября в городе было установлено гражданское правление во главе с графом Шереметьевым, поместившемся на правах победителя во Львовской ратуше. (К слову, гражданское правление было организовано оккупантами из рук вон плохо. Даже генерал-губернатор граф Бобринский явился к новому месту службы не взяв с собой парадной формы! То есть предполагалось, что местное дворянство ему представляться не будет. Неслыханное хамство! Прим. конс.) Туда же явилась и украинская делегация, чтобы наладить религиозную, хозяйственную и культурную жизнь украинцев Львова и Галычины.

Накануне на совещании в палатах митрополита Шептыцького было решено, что делегацию возглавит наиболее подходящий для этой цели человек - рыцарь ордена Франца-Иосифа, эмиритованый профессор Володымыр Шухевыч, глава правления музыкального института им. Лысенко. Любовь русской аристократии к музыке была общеизвестна, вспомним графа Орловского из “Помсты нетопыря” – лучшую партию для травести в творчестве Штрауса. (На You-Tube можно найти запись «Fliedermaus» в исполнении венского «Бургтеатра». Прим. конс.)

Хорошо поставленным тенором Шухевыч прочел губернатору принятое на совещании заявление, в котором того просили разрешить украинским культурным, и хозяйственным учреждениям, также – греко-кафолической Церкви уставную деятельность и ходатайствовал об издании административного вестника на понятном населению языке.

Сдерживаясь, губернатор пояснил, что деятельность украинских обществ, ввиду продолжавшихся военных действий «не ко времени», а что касается языка, то ему хорошо известно, что есть лишь один общий русский язык, он же – великий и могучий, а также средство межнационального общения, и что в Галиции и Буковине «понимают по-русски».

Засим излил свой гнев на Шухевыча – как тот посмел прийти сюда после того как «подписал провокационное воззвание украинской «Боевой Управы» об организации военных добровольцев Украинских Сечевых Стрелков». На что профессор несколько растерянно объяснил, что воззвание подписал доктор Степан Шухевыч, чем окончательно вывел ретивого губернатора из себя.

Начались аресты, путеводителем служила все та же брошюра. Первым 18-го сентября за проповедь произнесенную в Волошской церкви был арестован митрополит Андрий Шептыцькый. (Во Львов был назначен архиепископ Евлогий, «стойкий борец за русское православное дело в Холмщине», попросту - гонитель униатов, который в своем откровенном прозелитизме применял вполне современные технологии психотропного воздействия, в частности, проводил служения «перед десятитысячной толпой» в громадном манеже, переделанном под гарнизонную церковь – так сегодня профанируют харизматы. Прим. конс.)

Арестовали и выслали также соратницу Гермины Шухевыч по борьбе за женское дело писательницу Константину Малицкую. Самой Гермине пришлось скрывать мужа от «охранки» - она старательно выговаривала это слово, (по-польски «охоронка» - ясли, - прим. пер.) по знакомым, где тот простудился, заболел и скончался 20-го апреля 1915 г. (Оккупационные власти свирепствовали в преддверии Высочайшего посещения Галиции. Ожидали террористического акта со стороны «сознательных немцев-патриотов», для охраны было собрано пятьсот унтер-офицеров без винтовок, изображавших народ. И Господь миловал: «Народ ревел от восторга. Крестились и плакали. По виду это были русские люди. Государь был очень растроган оказанным ему галичанами приемом. Кое-кто (из свиты ЕИВ) пошел помолиться и посмотреть, как идет служба у униатов.» Однако, по мнению скептиков из свиты, поездка выглядела несвоевременной. С демонстрацией претензий на Галычыну следовало подождать до окончания войны. Вскоре началось великое отступление русской армии. Прим. Конс.)

Каково же было удивление львовян, когда австрийские власти по возвращению для собственных репрессий воспользовались все той же брошюрой. Ее экземпляр еще 11-го октября доставил австрийцам их агент из штаба русского 23-го корпуса. «Вышеуказанная брошюра стала роковой для многих русофилов» и не только для них. В концлагерь Талергоф угодили и родные Евгена Коновальца: отец – директор школы в Зашкове и дядя – священник прихода в Малехове, хотя в их селах даже не было русофильского «общества имени Качковского».

При чтении этой книги нам еще не раз придется столкнуться с проскрипционными списками различных оккупантов. Все они составлялись по различной методике: австрийские – по пяти фамилий из каждой буквы алфавита, советские – в пределах спущенных разнарядок + 15 %, немецко-фашистские – по телефонным справочникам. Поляки пользовались какой-то своей загадочной методикой выявления лиц «чья деятельность или поведение давали основание для предположения, что с их стороны исходит угроза нарушения безопасности, покоя и общественного порядка», почему и не смогли набрать достаточно узников даже для одного концлагеря, но эта история еще впереди.

Часть первая. УВО - «чыста революция чыну»

Старшие товарищи

Не меньшее влияние на Романа оказывали и «старшие товарищи» – участники вызвольных змагань 1914-1922 г.г. В 1914 г. все Шухевычи – кроме отца Романа, отправились на войну добровольцами. Наибольшую карьеру сделал дядя Степан Шухевыч, однако и муж Дарьи Шухевыч – тетки Романа, уже упомянутый Володымыр Старосольськый – адвокат, дослужился до сотника УСС. Муж еще одной тетушки Ирыны-Софии Шухевыч – Теодор Рожанкивськый – тоже судья, был комендантом коша (тыловой базы) УСС, затем – военным атташе миссии УНР в Праге.

Кроме этих, вполне состоявшихся в жизни людей, с войны во Львов вернулась также недоучившаяся молодёжь, воспитанная на радикальных в т. ч. социалистических идеях начала 20 ст. и пребывавшая под определяющим влиянием большевизма - идеологии всего потерянного поколения. Коридоры Академической гимназии полнились усатыми «матуристами» в обносках солдатских шинелей различных армий, стук их подкованных сапог отдавался эхом в ушах младшего поколения – опоздавшего под пули.

Как рассказывал один из героев нашей истории Теодор Яцура (1897 г. р. доброволец УСС, хорунжий Сичовых Стрильцив): «Вернулся я домой из украинской армии в 1920 г. и взялся заканчивать науку. В начале 1921 г. я сдал уже экзамены за восьмой класс гимназии и стал готовится к матуре, назначенной мне на весну того же года. (То есть, на аттестат зрелости рассказчик сдавал в возрасте 24 лет. - Авт.) В таком же положении оказалось и большинство украинских военных. Мы встречались друг с другом по разным случаям, вспоминали недавние времена, когда вместо книг держали в руках винтовки, а больше всего говорили про политику. Тяжко было смириться с тем, что вся наша борьба оказалась тщетной и остались мы навечно под Польшей, а над Днепром навеки господствовали бы большевики. В наших разговорах было много горечи, ще больше - слепой надежды, но не помню, чтобы кому-нибудь в голову пришло создавать какую-то тайную революционную организацию для борьбы с врагами.» (см. You Tube «Буде нам с тобою що згадаты» Прим. конс.) Сам Роман Шухевыч тоже едва не оказался переростком, ему пришлось налечь на занятия сразу в двух класах – III и IV, чтобы не потерять пропущенного «военного» 1919-го года.

По воспоминаниям Степана Шаха «Ромко Шухевыч высоко ценил наше общество и искал его. Полковник Евген Коновалец не раз приглашал его в свою комнату и вел с ним разговоры». Что это были за разговоры – догадаться не тяжело.

Шах – «препод» филологии в той же Академической гимназии нередко помогал Роману с греческим и латынью. Уже в УПА, имея псевдо Чернець, Шухевич будет вслух рассуждать, почему casus genetivus singularis от слова «чернець» будет «ченця». Помимо древнегреческого и латыни Шухевич читал также по «старославянски» (церковно-славянски), сказались занятия с его духовным учителем протопресвитером Костельником, твердым сторонником греческого студийского обряда, которому Шухевыч следовал всю жизнь. (Откровенно говоря, протопресвитер Гаврыло Костельнык (1886 – 1948) не выглядит на подходящего духовного учителя, или, если хотите - наоборот. Человек вполне светский, ницшеанец, он стал доктором философии во Фрайбургском католическом университете в Швейцарии, где защитил диссертацию «Об основных принципах познания». С 1913 г. Костельнык постоянно проживал во Льве, снискивая хлеб насущный преподаванием закона Божьего в гимназиях и философских дисциплин в семинарии. Он был известен как апологет восточного обряда. Много шуму наделала его статья «Так себе думаю», опубликованная в 1927 г., в которой он решительно осудил существовавший тогда прискорбный обычай совершать Литургию на заранее изготовленных «высушенных Агнцах». Эта публикация стоила ему работы – поста редактора в «Ниве» и в 1929 г. митрополит Андрий Шептыцькый милостиво назначил его проповедником в собор Святого Юра. Прим. конс.)

Разговоры с Коновальцем велись совсем о другом. Надо признать, что молодой полковник армии УНР умел говорить. (Чин полковника Коновалец получил от правительства гетьмана Скоропадського. В мемуарах гетьмана, написанных, естественно, по-русски, хотя отнюдь не пророссийски, ему уделено следующее место:

«В день гетманского переворота «прибыл командир сечевиков Коновальцев. Спросил меня:

- Вы стоите за Украину?

- Стою.

Ответил я».

Сечевики не выступили против гетьмана и фактически «сдали» Голову Центральной Рады М. Грушевського, которого охраняли как высокооплачиваемые иностранные наемники, выторговав для него лишь личную неприкосновенность. Взамен, им - дезертирам из армии Австро-Венгрии, изменникам, вступившим во вражескую службу еще до подписания мирного договора в Бресте, было даровано прощение. На этом сильно настаивала немецкая разведка, организовавшая переворот. Впоследствии Скоропадьскый намеревался использовать сечевиков для вторжения в Галычыну. Коновалец до последнего уговаривал гетмана отказаться от «манифеста» (о вхождении в состав будущей России), расформировать русские добровольческие дружины – всю эту булгаковскую «белую гвардию» и вернуть сечевиков в Киев… (Уже пребывая на эмиграции в Германии около 1924 г. Коновалец и Скоропадськый проживали неподалеку друг от друга. Они часто, хотя и «при случае», встречались, говорили о прошлом, взаимно признавались в совершенных ошибках и «пришли к убеждению, что уже никогда бы не повторили их в аналогичной ситуации». Прим. конс.) Что касается военных способностей Коновальца, то авторы воспоминаний много злопыхали на «австрийского фенриха», вырвавшегося в «революционные» командиры корпуса, которому «в вагон подавали жареного гуся». Представляю, как этот гусь, которого, к слову, подавали какой-то «союзной» делегации, раздражал людей, вынужденных питаться чем Бог послал. Ген. Капустянский так характеризовал Коновальца: «Умный человек, очень честолюбивый, отлично ориентируется в различных политических течениях. Умеет поддерживать свой авторитет перед подчиненными и завоевывать их уважение. Боевое командование частями полагает на своих начальников штаба, предоставляет им свободу действий и санкционирует их распоряжения. Вообще больше политик и дипломат, чем военный». Как командир корпуса, Коновалец не боялся использовать хороших советников: офицеров генерального штаба российской службы Марка Безручко и Юрия Отмарштейна. Навык убеждения, приобретенный в революцию от общения с распропагандированной массой сечевиков – кто-то мог бы назвать его «демагогией», спас Коновальцу жизнь уже по возвращению во Львов, но об этом читатели узнают в надлежащем месте. Пока скажем, что запланированное убийство было эпизодом тайной войны на советско-польской границе, разделившей Украину.

Между апрелем 1921 - апрелем 1924 гг. на польско-советской границе польской стороной было зарегистрировано 259 вторжений диверсионных групп. Как удалось установить польским спецслужбам, данной акцией руководил некий «Закордот» (Закордонный отдел) созданный еще в 1920 г. и отнюдь не распущенный с подписанием в Риге мирного договора.

Группы обычно были малочисленны, насчитывали от нескольких до нескольких десятков человек - в том числе и работников местных советских органов. Таковыми, отнюдь не неожиданно для польской дефензивы - военной контрразведки, нередко оказывались галичане – бывшие военнослужащие Червонойи Украйинскойи Галыцийскойи Армийи.

Еще летом 1920 г. в Праге группой офицеров УГА была основана Военная Организация на службе правительства ЗУНР, «Украинской» ее назовут значительно позже, но под этим именем она войдет в историю. Организация ставила целью продолжение вооруженной борьбы за украинскую государственность Галычыны в условиях польской оккупации, которая при продолжавшейся в Париже мирной конференции обещала быть временной.

Ситуация обнадеживала всякого, кто хотел надеяться. Границы Польши – «вырубленные штыком»- я бы добавил «германским», в глазах дипломатов выглядели лишь «демаркационными линиями». Вырубывая их, Польша умудрилась испортить отношения со всеми соседями, кроме разве Латвии и Румынии. Германия, Литва, Советская Россия, Советская Украина, даже мирная Чехословакия имели свои счеты с Польшей. На «кшесах» (пол. пределах) возрождаемой Речи Посполитой образовался целый интернационал обиженных, которому надлежит сыграть важную политическую и организационную роль в нашей истории. При таком благоприятном раскладе заинтересованным лицам оставалось лишь ненавязчиво напомнить державам-победительницам, засевшим в Париже, о том, что Польша есть уродливое дитя поспешного Версальского сговора, заключенного без них.

Аргументом, способным повлиять на гордых победителей, должна была стать «неспособность» польского государства сдержать «большевизм». Мол, когда большевистские армии под свист и гиканье казаков и иногородних Буденного ворвутся в Германию, тогда на нас, засевших в Карпатах, поневоле обратят внимание, как на …. кого, собственно? Кому будут нужны засевшие в Карпатах, когда Красная Армия примет Wacht am Rhein (нем. караул на Рейне) у немецкой. Резоннее предположить, что подобная «концепция» была создана много позже и наспех – в оправдание прежних про-большевистских симпатий, когда ее мифические носители видели себя именно в рядах «врывающихся».

Ниже не раз будет упомянуто о контактах УВО с большевиками и немцами, но не они являются предметом нашей истории. Вернемся во Львив где по пустынному осеннему Кайзервальду прогуливались молодой полковник и юный гимназист.

Дебют ВО во Львове оказался громким. В воскресенье 25 сентября 1921 г. – вскоре после того как Коновалец поселился на вилле Шухевычив, в город на открытие первых послевоенных «Таргов Всходних» - прежде австрийской выставки экспортных товаров, прибыл сам Начельник Паньства-оккупанта маршал Юзеф Клеменс Гинятович Косьцеша-Пилсудский гербу власнего (рус. собственного герба). Его первый официальный визит во Львов являлся политической манифестацией «польскости» этого города и возвращение «Малопольски до мацержи». Протокол визита секрета не составлял, так что заговорщики могли действовать вполне уверенно.

Программа пребывания во Львове была более чем насыщенной, только вечером маршал появился в городской ратуше, где состоялось торжественное представление новой, менее прожорливой, модели державного орла – одноглавого. Несмотря на сокращение числа голов вдвое, Пилсудский в своей речи пообещал сохранить прежнюю производительность государственной машины. Кто тогда мог подумать, что модель окажется неэффективной и ее придется вскоре поменять… Затем в беседе с публицистом местного «Илюстрованего Дзенника Цодзеннего» Пислудский говорил о необходимости скорейшего урегулирования украинско-польских отношений. (Ранее Пилсудский принес свои извинения военнослужащим Армии УНР, интернированным в Польше согласно условий Рижского договора. Он принял на себя ответственность за неудачу похода на Киев. Прим. конс.) Ответ ему предстояло услышать более чем скоро.

Банкет завершился около 20 часов, надо было спешно ехать в местный Большой Театр, где по такому случаю давали оперу. Антиклерикализм Пилсудского был общеизвестен (Он вернулся в лоно римской церкви только 27 февраля 1916 г. на одре инфлюэнцы, прежде 17 лет пребывал в протестантизме. Причиной вероотступничества стала любовь к прекрасной Марие Юшкевыч, с которой Пилсудский познакомился во Львове в 1892 г. Его соперником в борьбе за руку и сердце красавицы стал Роман Дмовский. Победи он и принимать протестантизм евангелически-аугсбургского исповедания пришлось бы не будущему «коменданту», а будущему лидеру «эндеков». Выглядит забавно. Прим. Конс.) поэтому выбор организаторов пал на «Гальку» Монюшко. Как-никак в ней поджигают костел. (Считается, что с «Гальки», написанной в 1847 г. и дополненной к 1858 г. началась польская опера. К 1900 г. она выдержала в Варшаве пятьсот представлений, в 1903 г. была поставлена в Нью-Йорке, в 1905 - в Милане. В «Гальке» блистали Королевич-Вайда, Крушельныцька, Собинов. Мелодии из нее, такие как ария Гальки, думка Йонтека стали популярными. Прим. конс.)

Пока запомним, что в хоре пел некто Франц-Иосиф Штык. До начала спектакля оставалось всего полчаса. Было уже темно, хотя площадь «Рынок» освещалась довольно ярко.

Пилсудский покинул ратушу в обществе львовского воеводы Казимира Грабовского. Тот первым поднялся в открытый лимузин и занял место справа от Начельника. За ним в автомобиль сел Пилсудский. Толпа восторженно шумела и волновалась. Все это так напоминало Сараево…

Сердце старого террориста защемило и едва различив в какофонии приветствий знакомые высокие тона «браунинга», которые кто-то другой принял бы за выхлопы мотора, он инстинктивно пригнулся. Первая пуля разбила стекло, две последующие поразили воеводу, оставшегося сидеть неподвижно, в правое плечо и левую руку. Согласно сплетням, Грабовский вечером, раздеваясь, обнаружил пулю между рубашкой и жилетом…

Стрелял Федак (Степан-Ярослав, «Смок», 1900 г. р.) сын известного львовского адвоката д-ра Степана Федака-старшего, с 1915 г. доброволец легиона УСС, с 1917 г. -кадет императорско-королевской военной академии в Винер-Нойштадт, с 1919 г. - офицер УГА. В боях против большевиков был тяжело ранен, переболел тифом.

Получив отпуск, Федак оказался во Львове, откуда хотел выехать за границу на учебу, но польское правительство не дало ему выездной визы. В местный университет он также не мог записаться, не подписав обязательства лояльности. Поэтому занялся языками, шоферским и слесарным делом. Польская «бруковая» пресса впоследствии утверждала, что обвиняемый пил, водил знакомство с бандитами и проститутками, но это отнесем на счет ее воображения.

Федак вступил в ВО, тогда известную также как «Воля», где стал руководителем боевого отдела и членом Начальной Команды. Именно ему было поручено найти подходящего исполнителя, однако времени было мало, или молодой человек по неопытности в таких делах не знал как вербовать шахидов, поэтому, не найдя подходящего, как человек чести, предложил себя. Остальные члены группы должны были ему пособничать. (Собственно, вся ВО во Львове тогда и состояла из Начальной Команды. Когда ее члены Ярослав Чыж («Ярослав Кутько», 1894 г. р.) и Мыхайло Матчак (1895 г. р.) предложили выпустить листовку с протестом против раздела Галычыны на воеводства, то расклеивать ее пришлось им самим. Вооружившись коробкой с краской, квачем и пачкой листовок заговорщики в полночь вышли на улицы. «Было немного жутко от незнакомой работы и таки опасного предприятия, ибо могло оказаться, что при первой же – в общем-то мелкой, акции, вся Начальная Команда попадется в лапы полиции». Обошлось, только на углу улиц Зиморовича и Сокола грудь с грудью столкнулись Матчак с Навроцким, да так, что краска пролилась на мостовую. В 1989-1991 нам тоже приходилось многое делать самим Прим. конс.)

В качестве основы для действий был избран слегка усовершенствованный план сараевского покушения – его в Австрии знали все. Усовершенствования касались изыскания путей к бегству. Так как сразу же после выстрелов толпа – по опыту Сараево, должна была броситься на стрелка с тем, чтобы оного линчевать, студент права Дмытро Палийив (1894 г. р. – политический референт Начальной Команды ВО) получил задание – находится рядом с Федаком и своевременно того «обезоружить». Затем – бить, но не очень сильно, пока на помощь не подоспеет еще один заговорщик – Ярослав Чыж, переодетый майором Войска Польского. Внушая ложное уважение к себе неправомочно присвоенным мундиром, он должен был вывести «задержанного» Федака, вместе с «задержавшим» его Палийивым к автомобилю, с тем что бы вывезти их за город. Фальшивый паспорт с германской визой был заготовлен для Федака заранее.

Первоначально, аттентат предполагалось совершить на площади «Таргов Всходних». Именно там, у входа в Стрыйськый парк со стороны ул. Понинського результата покушения дожидались члены Начальной Команды Осып Навроцькый и Ярослав Чыж. Прождали пару часов, но ни выстрелов, ни замешательства толпы не было. Наконец, толпа стала расходиться, оказалось, что Федак там был, но не смог протолкаться вперед и найти свободное пространство чтобы стрелять. Вечером Навроцькый отправился на ул. Сыкстуську – разведать, как идут дела. Там сотник Людомир Огоновськый сообщил ему, что Федак аттентат таки исполнил.

Как рассказывал сам Федак, он занял позицию заранее. Место у Ратуши он считал самым удобным на всем маршруте Пилсудского. Однако прочие зрители его скоро оттеснили в задние ряды. Время шло, напряжение исполнителя возрастало. Чтобы не выдать себя и дезориентировать полицию он держал обе руки в карманах. Ему казалось, что агенты тайной полиции и цивильные поляки приглядываются к каждому, стоящему рядом с ними.

Наконец в толпе раздались крики «Идзе!» Напряжение было такое, что его сосед схватил Федака за правую руку, в которой тот в кармане держал револьвер. Однако, тут же опомнился, отпустил руку и извинился. Придумать такой эпизод в сценарии невозможно.

Федак, хотя и считавшийся отличным стрелком, оказался в плохой позиции, ему пришлось стрелять над головами публики просто в направлении авто. Неверный свет фонарей уже не имел значения. После первого выстрела он увидел как Пилсудский сполз с сиденья.. Предполагая, что попал в него, Федак выстрелил еще дважды. В кого? Пилсудского он уже не видел - оставался только воевода.

Впоследствии генерал Розвадовски в своих показаниях на суде утверждал, что на месте происшествия Начельник державы сказал, что его спасли «автомобильные подушки». Тогда же осмотрев автомобиль генерал «по следам выстрелов» констатировал, что «исполнитель покушения очень хорошо и спокойно стрелял и выстрелы прошли близко от места где сидел Пилсудский».

Пока Пилсудский, безнадежно опаздывавший в оперу - спектакль начали только около 10 часов вечера, поддерживал сползавшего с сиденья воеводу, зрители заметались в панике, раздались крики «стреляют!», а на покушавшегося набросились полицейские и военные. В прессе утверждали, что инспектор Лукомский «протянул» его саблей, либо «какой-то капитан дважды ударил его саблей в голову». Старший постерунковый (постовой) полиции Якоб Скверес – служака еще австрийской школы, бросился на стрелка и схватил того за горло. Падая, Федак произвел еще один – четвертый выстрел, пуля попала в грудь самому стрелку. Писали, что какой-то офицер «пхнул» его штыком, когда он уже «борсался» на мостовой.

Сам Федак впоследствии рассказывал: «Меня начала бить публика, кто-то ударил меня тяжелым предметом по голове. Я упал на землю и меня начали пинать ногами то в живот, то в спину. Кто-то ударил меня сапогом в зубы, разбил верхнюю губу и выбил два зуба».

Наконец полицейские и солдаты караула выставленного у ратуши прекратили самосуд и избитого и окровавленного покушавшегося под конвоем доставили в полицейский следственный изолятор-«арешт» по ул. Казымыривський /Яховыча.

Там покушавшийся, несмотря на большую потерю крови и горячку, потребовал вызвать инспектора Лукомского из воеводской полиции («протянувшего» его саблей Авт.), которому заявил – если верить прессе: «Прошу сказать Начальнику польской державы, что я не стрелял в него, я хотел убить воеводу Грабовського, за все то, что над нами творят». Пикантность этой истории придает то, что Грабовский принадлежал к партии «Народовой демократии» - заядлым политическим противникам Пилсудского. Затем покушавшийся намеревался демонстративно вручить свой пистолет маршалу Пилсудскому. (Сомневаюсь, что дешевый испанский «Руби» пришелся бы тому по вкусу. Со времен революционного подполья Комендант предпочитал оригинальный бельгийский браунинг образца 1900 г. Прим. конс.)

При обыске у покушавшегося был найден еще нож, спрятанный в белье. Однако его личность сразу установить не удалось, даже метки на белье были спороты. По городу поползли слухи, что стрелял еврей, связанный с коммунистами и Москвой. Чтобы предотвратить назревавший погром, покушавшийся назвал себя.

Федака поместили на первом этаже в кордегардии, где обычно отбывали дисциплинарный арест полицейские, в камеру № 7. Там уже пребывал некто д-р Ландау, еврей из Украины, изучавший химию в одном из бельгийских университетов. Полиция сняла его с поезда, подозревая в нем большевистского шпиона. Сохранилась запись его воспоминаний о происшедшем. «Около десяти вечера в мою камеру привели человека. Одежда на нем была порвана и окровавлена, вся голова обмотана бинтами. Положили на кровать. У открытых дверей камеры поставили вооруженного полицейского, приказав ему: в случае каких-либо подозрительных «движений» - стрелять. Я не знал, кто этот новый пришелец, поэтому стал в углу – подальше от него и от полицейского, который запросто мог застрелить нас обоих. Спустя какое-то время незнакомец обратился ко мне по-немецки «Bleiben Sie ruhig und haben Sie keine Angst, ich bin kein Bandit». Затем он попросил подать воды – но полицейский мне не позволил и сам его напоил. Около двух часов ночи за ним пришли человек шесть полицейского начальства в форме и штатском и куда-то забрали. Он не мог идти, полицейский тащил его на плече. Кто-то сказал «жить будет», другой – «тем хуже для него». Часа через два незнакомца вернули. Утром вновь началось «шествие полицейских народов» - каждый хотел посмотреть на задержанного». Сам Федак в это время лежал в горячке и бредил».

По свидетельству тюремного врача «Около часа пополудни (Федак) еще раз потерял сознание и состоянием на 2 часа пополудни в себя еще не пришел. Он имеет легкое ранение в грудь от собственного пистолета, и обширную рану на голове от сабельного удара, также ему нанесены побои толпой. Однако, жизни его опасность не угрожает.».

Спешно начались аресты. В ту же ночь взяли уже упомянутого Франца-Иосифа Штыка (1901 г. р.), в недавнем прошлом – солдата пробоевой сотни – штурмовой роты УГА. Данное обстоятельство приобрело доля следствия немаловажное значение. При обыске у Федака был найден портсигар с символикой «Totenkopf», такой же изъяли у Штыка. Эмблема «мертвой головы» по образцу кокарды 92 –го Брауншвейгского пехотного полка германской армии с лета 1916 г. стала неформальным символом всех штурмовых частей, будь-то германские, австрийские, русские или украинские. Она была настолько популярна, что ею воспользовались и боевики одной малоизвестной тогда баварской партии. По версии обвинения, Штык вооруженный отцовским служебным пистолетом должен был поджидать Пилсудского в опере на случай, если Федаку и во второй раз не удастся совершить покушения. (Организаторам нельзя отказать во вкусе. Покушения в Опере относятся к наиболее стилистически выдержанными. Одно из них – на албанского короля Ахмеда Зогу в венской Опере, даже стало основой клипа на музыку Верди. Представьте как звучало в «Аиде» стакатто «маузеров» и «браунингов» - король и его адъютант-двойник отстреливались. В «Гальке» наиболее подходящим моментом могло стать 4-е действие – сцена Гальки, поджигающей костел и хор крестьян – музыка нарождавшегося социального протеста. Прим. конс.)

Всего по этому делу полицией было задержано 27 человек, среди которых оказались и многие члены Начальной Команды ВО. На свободе остался один из организаторов покушения - Ярослав Чыж, во многом - благодаря тому, что не ночевал дома. Время от времени он телефонировал из разных мест комиссару Кайдану и дразнил того своей неуловимостью. В конце-концов и он был вынужден бежать в Чехословакию.

19 октября Федака и его подельников перевели в следственную тюрьму по ул. Баторего. Там было безопаснее, чем в кордегардии, где в камеру Федака, по его словам, несколько раз врывались польские легионеры, желавшие отомстить «гайдамацькой cвинье» за намерение убить их «дзядка».

Тогдашние «кибитки» - тюремные кареты также имели по нескольку отделений одиночных и общих, так называемых фамилийных. Федака разместили в камере № 14 на первом этаже. К камере приставили двух «канаркив» (канареек – контролеров), один из которых постоянно наблюдал через глазок-«визытивку». Он был изолирован от подельников, режим которых по окончании следствия был довольно свободным.

Процесс состоялся 23 октября – 18 ноября 1922 г. в окружном суде во Львове. Федаку было предъявлено обвинение в покушении на убийство, Франц-Иосиф Штык, Дмытро Палийив, Остап Коберський (1895 г. р.) были обвинены в покушении на убийство и государственной измене. Прочие, в том числе Васыль Кучабськый («Бой», «Бука», «Яструб» 1895 г. р.) и Богдан Гнатевыч (1894 г. р. начальник штаба НК ВО), Мыхайло Матчак – просто в государственной измене согласно старому доброму параграфу 58 австрийского права, памятному всем читателям «Швейка». Всего обвиняемых было 13 человек.

На суде Федак показал, что являлся членом некой организации «Воля» - одной из предшественниц УВО, основанной еще летом 1920 г., но из нее вышел и покушение совершил по собственной инициативе. Также - что он сам напечатал на машинке «черный лист» предателей, во главе которого поместил имя некоего Сыдора Твердохлиба и точное описание его примет. Список завершался предостережением от контактов с назваными лицами и призывом «всеми способами парализовать их деятельность». Запомним эту историю. Поведение Федака было продиктовано тактикой, частичное признание позволяло капитализировать пропагандистский эффект покушения и не скомпрометировать стоявшую за ним организацию.

В ходе процесса Федак и Палийив заявили, что считают себя гражданами ЗУНР, а вменяемое им деяние произошло не на территории Польши, а на территории Восточной Галычыны, государственная принадлежность которой еще не выяснена. Адвокат д-р Олесныцькый зацитировал постановления трактата в Сен-Жермен и заявил, что Восточная Галычына на день процесса остается в распоряжении Антанты и в международно-правовом отношении не входит в состав Польского государства. Он же потребовал вызвать в качестве свидетеля министра иностранных дел Польши Нарутовича. Суд принял это к сведению.

Больше всех на суде показывал Штык. Еще на следствии он подтверждал все вопросы и предположения, которые ему подсовывали: о конспирации, тайных собраниях, планах восстания. Делал он это не со страха, или по глупости, а чтобы спасти Федака от виселицы - протянуть следствие дольше восьми дней, отведенных по регламенту еще австрийского «доразового» (чрезвычайного) суда. Его юрисдикцию в доброй старой Австро-Венгрии объявляли под барабанный бой и молодой человек запомнил отдельные положения. Тем более, что сам Франц-Иосиф Штык учился в польской школе, где получил хорошее патриотическое воспитание и из книг Жеромского, Струга (рекомендую. Авт.), Серошевского знал как ведут себя революционеры – спасая товарищей берут все на себя.

По наивности он полагался также на очевидную невероятность своих показаний о потайных дверях и оружии, спрятанном в склепах. Мол, их будет легко опровергнуть. Однако, следственный судья Ангельский был вполне удовлетворен. Между ним и подследственным состоялся примечательный кафкианский диалог:

А – Вы наверное хотите сказать мне, что Ваши признания неправдивы?

Ш. – Все это выдумки и ложь.

А. – Да, я знаю, прошу подписать.

Тогда, как и сейчас, правдоподобность показаний суд не интересовала, лишь бы они служили обвинению. Собственно, других доказательств у обвинения не было. Даже название УВО в ходе процесса так и не прозвучало. На момент следствия польские власти, если и знали об этой организации, то мало.

Приговор не отличался суровостью, во многом на его исход повлиял сам Пилсудский. Будучи вызванным в суд и допрошенным как свидетель, первый маршал заявил: «Я исключаю, чтобы сын Федака стрелял в меня». (Следует понимать, что, несмотря на известное ожесточение польско-украинского конфликта, это все еще были немного другие люди, не чуждые своего прошлого. Полковник Мельнык вспоминает, что когда он в том же 1922 г. был арестован и находился под следствием, а в тюрьме было холодно – приходилось на ночь залазить в набитые соломой матрасы, то из дому ему передали его старую офицерскую форму знакомого всем «щучьего» (Hechtgrau) оттенка. Носить ее в городе уже было нельзя, но в тюрьме она пришлась в самый раз. Той же ночью в камеру ввалился изрядно поддатый комиссар следственной политической полиции Мыхайло Кайдан. Родом украинец, он служил хозяевам не за страх или деньги, а за совесть – как и умеют соотечественники. Увидев Мельныка в форме армии, в которой служил прежде и сам - батальонным трубачем в 15 цесарско-королевском полку пехоты в Тернополе, Кайдан взбеленился, мол кто позволил ее передать. Мельнык посчитал разумным с пьяным отставным нижним чином не связываться и смолчал. Тогда Кайдан с криком «Вы мне не заимпонируете своей формой!» захлопнул дверь камеры. Спустя несколько дней следствие было прекращено и Мельнык вышел на свободу. Прим. Конс.)

И судьи поверили! Федак был приговорен к 6 годам лишения свободы, Палийив, Матчак, Яремийчук, Зыбилкевич получили по 2,5 года, Франц-Иосиф Штык – 1,5, прочих оправдали. В январе 1923 г. все, кроме Федака, были уже на свободе, выйдя под залог до апелляционного процесса.

Сам Федак до 17 ноября 1923 г. отбывал наказание во Львове в тюрьме «Брыгидкы», затем был этапирован в большую «карную» тюрьму в Равиче – прежде это была территория Германской империи. Там с ним произошла характерная для тогдашней лоскутной Речи Посполитой история. Местный капеллан зашел к нему в камеру, поздоровался и сказал : «Чловече, для чегось не застржелил тего лотра, цала Польска была бы ци вдзецна». Великополяне и силезцы до сих пор не испытывают любви к Пилсудскому. Тот, по их мнению, предал великопольское восстание против немцев ради своей украинской авантюры.

В 1924 г. Федак вышел на свободу по амнистии, объявленной по случаю принятия конституции Речи Посполитой, и отправился в изгнание.

В дальнейшем упомянутые лица из Начальной Команды, прежде всего – Ярослав Чыж, станут оппонентами Коновальца. Нельзя сказать, что молодой полковник Армии УНР пользовался во Львове таким уж большим авторитетом. Офицер запаса 19 п. п. ландштурма, он не служил ни в УСС, ни в УГА, в глазах галычан относился к ненавистным и презираемым «петлюровцам». Вхождению Коновальца в тогдашний украинский истеблишмент Львова послужила женитьба на Ольге Федак, дочери Степана Федака-старшего, владельца АО «Днистер», богатейшего украинского предпринимателя Галычыны и лидера украинской общины.

О разногласиях в ВО мы подробнее поговорим в следующей главе. (Тогдашнее отношение самого Коновальца к подобным покушениям иллюстрирует следующая история. Когда летом 1922 г. в Начальной Команде УВО возникла идея покушения на кого-либо из высших должностных лиц польской державной администрации, наиболее ответственного за антиукраинские погромы, Коновалец первоначально был резко против того чтобы растрачивать энергию организации в отдельных покушениях. Однако, затем неохотно согласился. В Варшаву был послан офицер УГА, хорошо знавший город. Вскоре он возвратился и доложил, что совершить покушение будет тяжело ввиду того, что высших должностных лиц охраняют не только на их частных квартирах, но и по дороге к месту службы. Прим. Конс.)

У Коновальца, которому пришлось фактически восстанавливать УВО, были веские аргументы против «центрального террора» на эсеровский манер. Считается, что последовавшие за покушением Федака-«Смока» аресты практически на год задержали деятельность ВО, направленную на подготовку восстания.

Готовили его весьма разнородные силы. Сложился ситуационный союз между УВО, Правительством ЗУНР в изгнании и спецслужбами УСРР в обличье таинственного Закордота. За давностью лет и недостаточностью письменных источников разобраться в этой истории сложно. Ясно одно – готовилось восстание с тем, чтобы отторгнуть Схидну Галычыну от Польши.

Еще 8 июля 1920 г. в Харькове был создан Галыцькый революцийный комитет во главе с В. Затонськым. В Тернополе, занятом частями Красной Армии, Галревком провозгласил независимую Галыцьку Социалистическую Советскую Республику – плацдарм для распространения мировой революции на Запад. Но уже 23 сентября 1920г. с отступлением Красной Армии ГССР прекратила свое существование. На мирных переговорах в Риге советская сторона настаивала на праве Схидной Галычыны на самоопределение. Особенно усердствовал представитель Галревкома М. Баран.

Однако, в марте 1921 г. большевики подписали мирный договор по которому признали предложенную Польшей границу по Збручу и отказались от претензий на земли западнее границы. Своеобразным свидетельством признания границы стало включение коммунистической партии Схидной Галычыны в состав коммунистической партии Польши. Для большевиков границы означали лишь пределы продвижения сов. власти на определенный момент. Их всегда можно было изменить насильственным путем. Так поступала и сама Польша. (В декабре 1920 г. , Пилсудский руками «взбунтовавшихся» частей Желиговского захватил Виленскую область. Никем, кроме Польши, не признанное правительство «Центральной Литвы» просуществовало до апреля 1922 г., когда ее территория была включена в состав Речи Посполитой. Прим. Конс.)

Когда стало ясно, что УСРР будет иметь дипломатические отношения с Польшей, возник естественный вопрос о направлении политического курса Харькова в отношении Варшавы. Основные тезисы этой политики сводились к следующему:

- УСРР природный культурный и политический центр для масс украинского населения отторгнутых областей Волыни, Холмщины и Схидной Галычыны.

- Задачей правительства УСРР является взять под свое идейное и организационное руководство революционное движение в этих районах.

- Лозунги этого движения должны быть упрощены и адаптированы к национальному сознанию крестьянских масс: против польского пана, за землю, за власть Советов, за объединение Волыни и Холмщины с Украиной, за образование ГСРР.

- Средства борьбы: вооруженное восстание и, соответственно, образование ревкомов.

План восстания предполагал использование сети УВО, частей УГА, интернированных в Чехословакии, и армии УНР, интернированных в Польше, галыцькых частей Красной Армии, партизанских отрядов Закордота и украинских партий Схидной Галычыны. Роль поставщика оружия брал на себя Закодот. Ключевую роль в заговоре играло полпредство УСРР в Варшаве и Шумськый лично. Он считал, что война с Польшей «неизбежна» и ее надо только «подтолкнуть»..

Для чего УВО должна была развязать в Галычыни кампанию саботажа, которая при благоприятных обстоятельствах переросла бы в восстание. В арсенал признанных тогда средств партизанской войны входили и поджоги. Еще в июле 1922 г. агенты неуловимого «Закордота» подожгли леса на приграничных территориях. Следом запылало за Збручем. В течении нескольких месяцев летом-осенью 1922 г. было совершено около трехсот актов саботажа, преимущественно поджогов домов и собранного урожая, спиливания телеграфных столбов, подрывов водокачек на станциях, стрелок на путях, развинчивания рельсов.

Только в сентябре согласно официальных данных польского правительства было совершено 77 поджогов административных зданий и фольварков, пущено под откос 6 поездов, совершено 7 нападений на основные телеграфные линии. Эти действия указывали на то, что готовится какая-то операция с участием подвижных отрядов, которым намереваются обеспечить свободу действий.

Сами отряды уже формировались за Збручем в десяти лагерях под видом «сельскохозяйственных комунн» из демобилизованных красноармейцев, в том числе – галычан из 402-го Галицкого полка Красной армии, дислоцированного в Умани. В июле 1922 г. полк был расформирован по требованию польской стороны - взамен за роспуск частей войск УНР. Всего в «коммунах» было собрано несколько тысяч человек.

Еще 12 мая 1922 г. разведывательным органам в приграничной полосе была спущена следующая директива Разведупра: «1. Продолжать подготовительную работу. Предпринять все меры к тому, чтобы аппарат активной разведки не разлагался. Признать одной из задач активной разведки выявление настроений местного населения и в случае стихийного движения взять на себя руководство им с согласия местных парторганов». Примечательно, что в своей деятельности в Галычыни Закордот выдвигал не коммунистические, а национально-украинские лозунги.

На официальном уровне Правительство УСРР «Галыцького вопроса» не затрагивало – чтобы не дразнить Польшу. Варшаву едва удалось склонить к прекращению деятельности на ее территории «правительства УНР». Всем был памятен зимний рейд отрядов армии УНР под руководстворм Тютюнныка. Решительные действия – немедленный расстрел 359 взятых в плен повстанцев, произвели должное впечатление в Варшаве. Крупных вторжений больше не было, но варварство большевиков показало себя слишком уж очевидно. Диппредставитель УСРР О. Шумский тщетно просил «замалчивать» случившееся под Малыми Миньками и в Базаре, ибо «способ ликвидации этого набега, принятый киевскими товарищами (Якиром и компанией. Авт.) произведет невыгодное впечатление». Сам Шумский наивно предлагал превратить суд в «большой политический процесс, информацию о котором распространить в европейской и американской прессе».

По свежей памяти происшедшего, 21 декабря 1921 г. состоялось расширенное заседание политбюро ЦК КП(б)У, рассмотревшее «вопрос о Галычыни». Довольно обширное постановление сводилось к следующему: в какие-либо соглашения с буржуазными группировками не входить, не допускать в пределы УСРР украинские части, дислоцированные в Галычыни и вести среди них работу, предоставлять материальную помощь печатным органам в Галычыни. (О деньгах ниже, а агитационную литературу в Винницу в уездный партком доставлял специальный курьер из Харькова – некто Гельптух. Листовки были напечатаны на хорошей заграничной бумаге и подписаны «Львов 1 ноября 1922 г.». Деньги и листовки забирали курьеры с той стороны. В это время во Львове проходил т. н. Святоюрский процесс, на котором рассматривалось дело 39 коммунистов, участников конференции 1921 г. Их обвиняли в государственной измене путем отделения Восточной Галиции от Польши и присоединения к СССР. Процесс затянулся до 1923 г. большинство обвиняемых было оправдано, а С. Круликовский еще в ходе процесса был избран в польский сейм. Деньги были потрачены не напрасно. Прим. конс.)

Ввиду позиции большевиков был потерян благоприятный, по мнению галыцькых политиков, момент для политического решения проблемы Схидной Галычыны - накануне генуэзской конференции. Поводом для созыва конференции 34 стран, назначенной на апрель-май 1922 г. было изыскание мер «к экономическому восстановлению Центральной и Восточной Европы». Деятели ЗУНР полагали, что ввиду грядущего «восстановления» Восточной Европы позиция одного из «восстанавливаемых» государств - Польши была «особенно уязвима». Премьер-министр Великобритании Д. Ллойд-Джордж высказывался за решение восточно-галицийского вопроса путем самоопределения. Напомним, что решением Верховного Совета Мирной Конференции в Париже от 25 июня 1919 г. Галиция была отдана Польше в управление сроком на 25 лет. Этот же совет не признавал Рижский договор Польши с большевиками, а своим решением от 8 декабря 1919 г. восточной границей Польши счел пресловутую «линию Керзона» - в Вене говорили «Керцона». (Эта линия определяла положение сторон в случае перемирия на польско-украинском фронте. Следует знать, что речь идет о так называемой линии Керзона Б, проведенной, не западнее, а - восточнее Львова. Прим. конс.) В кулуарах конференции состоялась встреча Президента ЗУНР д-р Е. Петрушевича с Председателем Совнаркома УСРР Х. Раковским, входившим в состав делегации РСФСР. Но, чем мог помочь представителю одного непризнанного государства представитель другого, входящий в делегацию третьего непризнанного государства… На генуэзской конференции речь шла отнюдь не о том, о чем писалось в советских учебниках. Решался действительно важный вопрос о возвращении к золотому обращению - бумажные деньги периода войны и послевоенной инфляции всех «достали». Золотой стандарт удалось восстановить, хотя и в урезанной форме. Теперь бумажные деньги подлежали обмену не на доступные каждому золотые монеты, а на дорогостоящие слитки. Сопутствующим вопросом конференции в Генуе было стремление европейских стран к аккомодации (сосуществовании) с коммунистическим режимом в Москве, правительству РСФСР надлежало заплатить по долговым обязательствам России. Но, в отношении российских долгов конференция ничего не решила, большевики попросили отсрочки на 30 лет и новые кредиты… Единственным успехом для РСФСР и УСРР стало заключение, опять-таки в кулуарах конференции, Рапальского договора с еще одной парией послевоенного мирового устройства - Германией. Советско-германское сближение, направленное в том числе и против Польши, было ко времени.

Поводом к изменению позиции Харькова, а за ним и Москвы, в вопросе Схидной Галычыны стало принятие сеймом 26 сентября 1922 г. закона о принципах воеводского самоуправления во Львовском, Тернопольском Станиславовском воеводствах, отвергавшего какую-либо «федеративную» форму вхождения Схидной Галычыны в состав Польского государства. Предполагалось иметь только местный сейм с двумя палатами: «польской» и «руськой». На основании этого закона в ноябре 1922 г. в Галычыни должны были состояться выборы.

Реакция Правительства УСРР была изложена в дипломатической ноте от 3 октября 1922 г. Подтвердив готовность выполнять условия Рижского договора, Правительство УСРР заявило, что «не будет считать законным и обязательным для себя какое-либо решение относительно государственного устройства Схидной Галычыны, принятое без его участия и свободного волеизъявления галыцькых украинцив». Дипломатическое давление УСРР на Польшу составляло фон для военных и повстанческих приготовлений.

Первые данные о действиях вооруженного отряда поступили польским властям 15 октября, когда тот объявился из-за кордона в Зборовском повете. Численность отряда указывали в 50 человек. Отряд совершал нападения на помещичьи фольварки, были сожжены Яцкивцы (Зборовщина), Августовка, Плавуча, Куряны, Плихив, Демня, Конюхив, Геленкив (Бережанщина), Писаривка, Черемхив, Горынь, Корзова, Вильна и поселения польских колонистов в Ярчивцах и Дунаеве. Также - на полицию и жандармов, в Плавуче были убиты комендант жандармерии Гловиньский и два жандарма, в Горожанке – комендант жандармерии Корчовский.

Движение отряда отмечали в поветах Зборов, Бережаны, Пидгайцы, Бучач, Перемышляны, Борщив и Чортков. Выглядело что он движется к Днестру с тем чтобы активизировать партизанское движение на Покутье. (В околицах между Днистром и Прутом стихийное партизанское движение было довольно активным. Появлявшиеся там, да и не только там, отаманы обычно брали себе кличку «Муха». Стоило полякам поймать одного, или предшественник растворялся в гуще народной, как появлялся другой «Муха». Прим. Конс.)

Выступление было скоординированным, так как одновременно вооруженная группа, направленная из-за кордона, появилась в Сокальском повете и также перешла на Тернопольщину. Как оказалось в последствии, ее возглавляли члены ВО Васыль Крупа и Роман Луцейко.

Третья группа численностью в 12 человек, вооруженная винтовками и гранатами, при одном пулемете 22-го октября перешла Збруч и объявилась на Бродовщине и Заславщине, где соединилась с первой группой. Именно этот отряд, возглавляемый Иваном Цепко получил название «червонойи дванадцяткы».

По дороге соединенный отряд разделился на группы меньшей численности, действия которых охватили большое пространство. Повстанцы раздавали населению награбленное имущество помещиков и колонистов, также листовки, в которых призывали бойкотировать выборы и присоединяться к повстанцам. На долгое время была прервана телеграфная связь между Львовом и Пидгайцами и между Львовом и Бережанами.

Контрпартизанскую акцию польских войск возглавил командир 12-й дивизии со штабом в Тернополе. Была мобилизована также и жандармерия. В поисках партизан отряды польской кавалерии и пехоты прочесывали местность. Около Осовца и Бобулинец (Бучацкий повет) произошли бои, из которых повстанцы счастливо вышли.

Уже 25 октября они вновь разделились на группы по 5 – 10 человек и появились на Тернопольщине, Борщовщине, Бучаччине, Залещичччине, Сокальщине и даже подо Львовом в околице Куликова.

28 октября в Сокальском повете, в лесу около Бараньих Переток произошло столкновение группы повстанцев с воинским отрядом, в ходе которого один повстанец был убит, а другой ранен. 31 октября произошло столкновение польских войск с повстанцами в районе Чорткова. Между Залещиками и Осовцем полякам удалось окружить и уничтожить группу повстанцев, в плен был взят Степан Мельничук. Удалось захватить также второго командира партизанского отряда Павла Шеремету. Иван Цепко был убит.

С этого момента связь между действиями ВО и Советской Украиной стала очевидной и доказуемой. Бывшие взводные УГА Степан Мельничук и Петро Шеремета прежде служили в 402–м Галицком полку Красной Армии, где Шеремета занимал должность командира батальона, а Иван Цепко был избран секретарем партбюро полка. После того, как летом 1922 г. полк был расформирован, тройка галычанын находились на сов. и партработе в Бердичеве, в частности Шеремета – как инструктор земотдела окрисполкома. Считалось, что за Збруч они прорвались самовольно, однако, дело остается темным.

Мельнычук и Шеремета были преданы «наглому» (чрезвычайному) суду. Процесс начался в Чорткови (теперь Тернопольская обл.) 9-го ноября, подсудимых защищали адвокаты д-р В. Старосольскый (муж Дарии Шухевыч) и д-р С. Баран. 11-ноября в 12 часов дня был оглашен приговор: обоим - смертная казнь. Д-р Старосольски спустя месяц так рассказывал об этом в Праге: «Ни один мускул не дрогнул на их лицах, спокойные, как и на протяжении всего процесса, они лишь обнялись и поцеловались. Было ясно, что они уже давно решились пожертвовать своей жизнью - когда переходили Збруч иди даже раньше – когда вступили в ряды УСС». Первым на расстрел во двор тюрьмы вывели Мельнычука, он пел революционную песню. «Затем вывели Шеремету Петра. Его последними словами были «Хай живе революция! Хай живее народ! Хай живее Украйина!». А потом скомандовал «Стриляй!». Но, вы не видели его в ту минуту. Вы не видели, как он гордо стоял, как гордо поднял голову, каким громким и властным голосом приказал стрелять. Чувствовалось, что он не побежденный, а победитель».

Этот рассказ не раз слышал юный Роман Шухевыч. Несомненно, знал он и «Думу про Ивана Цепка, Петра Шеремету и Степана Мельнычука», написанную Васылем Пачовським в честь расстрелянных революционеров:

…Лягли головою усі в колі смерті

Тільки двох за плечі вхопили до рук.

Йдуть в кайданах на їх суд – смерти не відперти:

На смерть Петро Шеремета і Степан Мельничук!

А як їх стріляли у Чорткові в суді,

Блиснули як громом на весь рідний край,

Гордо чола підняли і з повної груди

“Нехай жиє Україна! – Крикнули – Стріляй!

Всего в 1922 г. в Схидний Галычыни было совершено 20 покушений на «предателей и польских пособников», 10 – на полицейских «и их агентов», 7 – на польских военных, было произведено около 300 поджогов польских хозяйств, сожжены помещения полиции в Яворове, Городке, Судовой Вишне, Угневе. Совершено 38 диверсий на железнодорожном транспорте, в том числе – 8 попыток подрыва железнодорожной колеи. Согласно официальным польским сообщениям в сентябре 1922 г. было совершено 77 поджогов правительственных зданий и фольварков, пущено под откос 6 поездов, произведено 7 нападений на большие телеграфные линии.

Однако, широкомасштабное партизанское движение развернуть не удалось, в том числе и из-за нехватки оружия, обещанного Закордотом. На конспиративном совещании представителей правительства ЗУНР и Начальной Команды УВО, состоявшемся в октябре 1922 г. во Львове, Коновалец констатировал, что количество оружия, переправляемого в Галычыну через чешское Закарпатье является мизерным. (Неплохо информированные критики Коновальца указывали, что в ходе «фейерверков» 1922 г. ВО имела в своем распоряжении лишь «несколько десятков самопалов (пистолетов – единый украинский язык тогда только вырабатывался . Прим. пер.), несколько сот «зажигалок» и несколько килограммов экразита». «Зажигалки» изготовляли сами – ниже мы расскажем как. Взрывчатку похищали с чешских складов в Терезине, где одним из офицеров караула служил пор. Мандзий – референт транспорта оружия в Край. Пистолеты приобретали в Вене. Хотя закон об оружии, действовавший в Австрии и Чехии был довольно либеральным, унаследованным от Австро-Венгрии, но при покупке в магазине оружия длиной менее 18 см по-прежнему требовалось предъявить разрешение на него. Оружие большей длины продавалось свободно. Подобным «серым» закупкам в Австрии тамошний либеральный закон об оружии способствовал до середины 1990 гг, затем его ужесточили под давлением ЕС.

Первым образцом, принятым в УВО стал Браунинг М 1910 - обычно этот пистолет именовали FN. Производство данной модели было возобновлено в Льеже по окончании войны с серийного номера около 73 000. В УВО «ФН» заслужил неплохую репутацию. По своему бою это оружие калибра 7,65 мм Браунинг конечно же уступало трофейным военным пистолетам австрийского образца, наиболее распространенным из которых был «Штайер» М 1912. Однако, преимуществами «ФН» были компактность и возможность носить оружие во взведенном состоянии, поставленным на предохранитель. Безкурковый ударно-спусковой механизм позволял при необходимости стрелять не извлекая пистолет из кармана. По этой же причине двадцать лет спустя «Кольт» М 1903 получит распространение в британских силах специальных операций. К недостаткам «ФН» следует отнести сложность разборки. Согласно тогдашнему наставлению, для чистки оружия следовало ограничиться снятием затвора со стволом с рукояти. Дальнейшую разборку, в том числе УСМ, производить не рекомендовалось. Чтобы пружина ударника не улетела вместе с самим ударником, оружие при такой разборке лучше держать в целлофановом кульке – поверьте моему опыту. Еще одну проблему составлял малый размер окна выбрасывателя, свободно через него удалялась только стрелянная гильза. В случае осечки патрон уже мог заклинить. Известен случай происшедший в 1922 г. с боевиками УВО Улыцькым и Нагорняком в Карпатах недалеко от с. Татарське на маршруте в Подкарпатскую Русь. Нагорняк нес оттуда груз экразита, а Улыцькый его сопровождал. Оба попались в полицейскую облаву, их остановили агенты Фарина, Стецура и Кавецьки. Боевики открыли огонь, Фарина был ранен и скончался спустя несколько дней, Стецура также был ранен, но выжил. Однако, подстрелить Кавецького не удалось – заклинило пистолет «ФН». Боевикам удалось сбежать от погони. Возможной причиной подобных задержек могло быть использование в «ФН» патронов номинального калибра 7,65 мм Браунинг австрийского военного производства. Их изготовляли в двух нестандартных снаряжениях: более слабые для пистолетов «Штайер» М 1909 и более сильные для пистолетов «Фроммер-Стоп». Такие же проблемы возникали и в 1990 гг. с патронами чешского производства, предназначенными для пистолет-пулеметов «Скорпион», они были слишком сильны для слабеньких румынских и венгерских пистолетов.

Что касается взрывчатки, то ввиду ее дефицита пришлось отказаться от намерения взорвать здание бывшего австрийского наместничества, а теперь – воеводское правление во Львове. Для этого во Львов из Чехословакии выезжали сотник Петро Баковыч и Мыхайло Колтунюк. Так как не имело смысла ехать нелегально - чтобы затем скрываться в подполье, оба обратились за паспортами, в чем им, как коллегам-офицерам, поспособствовал польский военные атташе в Праге. Сказалась кастовая солидарность против «цывильных» бюрократов.

Первоначально планировалось заложить взрывчатку в канализационных каналах. С этой целью каналы были пройдены от Полтвы, но расчеты специалистов показали что потребуется большое количество ВВ, которое будет трудно доставить с переходного склада в лагере для интернированных в Юзефове. Также понадобятся хорошие инженеры-горняки. На той же улице неподалеку от наместничества стояло здание общества «Днистер» и его было крайне нежелательно повредить взрывом.

Происхождение оружия и взрывчатых веществ, имевшихся в распоряжении УВО, и пути их доставки в Край иллюстрирует состоявшийся в окружном уголовном суде Львова в июне 1924 г. процесс против Мыхайла Сулятыцького крестьянина из Березова Середнього, повет Печенижин, неподалеку от Коломыи. Он был обвинен в принадлежности к тайной украинской военной организации, заданием в которой у него было переносить оружие патроны и взрывчатку из соседней Чехословакии. Как водится в подобных делах и сегодня ,«вещдоками» послужили … четыре ржавые ручных гранаты, найденные в копне на его поле и пачка старой агитационной литературы ЗУНР. Оказалось, что «Березуны» - жители села, издавна шатавшиеся по горам и полонинам, были мастерами в переходах через границу. Они же обнаружили на Черногоре и позиции русских войск, брошенные теми при отступлении в 1917 г. Целые бункера с боеприпасами были раскопаны, а добычу переносили через границу. В организации транспорта важную роль играли Васыль Генык-«Косий», Иван Арсеныч-«Ковток» и Мыхайло Сулятыцькый-«Олийнык» Все- члены УВО. Прим. Конс.)

В 1922 г.Коновалец постепенно перебирал на себя руководство УВО во Львове, хотя у многих складывалось впечатление, что командантом ВО является д-р Юрий Полянськый (1892 г. р.) Он действительно был первым Краевым Комендантом ВО, однако работа преподавателя географии в Академической гимназии Львова поглощала его настолько, что свободного времени командовать уже не оставалось. Поэтому Коновалец, таким временем располагавший, постепенно брал на себя все больше текущих организационных дел. Именно организационное строительство - а не боевая деятельность, поглощало основную массу времени. Летом-осенью 1922 г. организация разрасталась не то что быстро, скорее – бурно, порядком мобилизации бывших военнослужащих УГА.

Обычно, заседания «штаба ВО» проходили в офисе издательского кооператива «Червона калына» в доме купца Купфершмида по ул. Руськой ч. 18. Весь второй, тогда говорили – первый, этаж снимало АО «Карпатия» директором которого был д-р. Федак-старший. Комнатку со двора и кухоньку у него субарендовала «Червона калына» в лице Степана Шухевыча. По тем временам это была идеальная конспиративная квартира. В офис Федака можно было попасть из соседнего здания АО «Днистер» ч. 20 сквозь специально пробитую незаметную дверцу, Также - с улицы Пидвалля ч. 9 где помещался Земельный Ипотечный Банк, в котором хранились деньги УВО – через двор и помещение «Сокола-Батька». На указанной квартире проходили и конспиративные встречи Коновальца с «петлюровцами» Тютюнныком и Отмарштайном, которые его так компрометировали в глазах правоверных «галычан». Реже собирались в «Сильському Господари» по ул. Зиморовыча ч. 20. Сколь-нибудь массовые совещания, а случалось - собирали до 100 человек из провинции, проходили в зале «Сокола-Батька» по ул. Руськой или там же по ул. Зиморовыча 20 в «Краевому Союзи Господарськых Спилок» под прикрытием сьездов организаторов различных легальных обществ вроде «Просвиты» или «Ридной Школы».

Очевидно, что так работать можно было только при демократических «польских порядочках». Для конспирации члены штаба на надднипрянськый манер именовали друг друга по имени-отчеству: Евген Мыхайловыч - Коновалец, Ярослав Ильич - Чыж, Мыхайло Федоровыч – Матчак, Осып Ивановыч – Навроцькый. На конспирации особенно настаивал «Ярослав Ильич», в Первую мировую войну бывший агентом австрийской военной разведки, а в корпусе СС заведовавший разведкой.

Коновальцу пришлось покинуть Львов внезапно. 15 октября 1922 г. было совершено покушение на украинского журналиста и гимназического учителя Сыдора Твердохлиба, как теперь бы сказали - кандидата в народные депутаты, а тогда – в послы в польский сейм.

Выборы в обе законодательные палаты: сейм и сенат, должны были состояться соответственно 5 и 12 ноября 1922 г, однако украинский политикум их бойкотировал. Этот бойкот был принципиально важен. Участие местного населения в политических и административных мероприятиях вроде переписи населения 30 сентября 1921 г., призыва в Войско Польское в декабре 1921 г., проводимых польским правительством в условиях, когда государственный статус Восточной Галычыны еще не был определен, давал Варшаве важный аргумент в пользу присоединения Галычыны к Польше.

В такой ситуации Твердохлиб решил воспользоваться коньюктурой и прорваться в депутаты по списку Украинской Хлиборобской Партии, или как она себя именовала «партийи хлиборобив», а в просторечии – «партийи хлибойидив», кто бы его сегодня за это осудил. Говорят, что инициатором всей этой аферы был брат Твердохлиба. Он получил деньги от поляков, но так как сам боялся вести предвыборную борьбу – поставил вместо себя брата.

Можно сказать, что Сыдор Твердохлиб напросился сам. Примерно с августа 1922 г. УВО начала террористическую кампанию против «хрунив» - от «хрунькать» - хрюкать, так в Галычыни называли соглашателей, добровольно сотрудничавших с польским оккупационным режимом. Основным объектом нападений стали войты – сельские головы (председатели сельсоветов). Они оказались весьма выгодной целью – их было легко достать, а их убийство гарантировано одобряла почитай половина селян – те кто находились с властью не в родственно-кумовских-приятельских отношениях, также – в соседних селах, всегда имеющих межевые споры и прочие поводы для конфликта. Так были убиты войты Антонив, Березовськый, Бехметюк, Кащак, Петрийчук, Пихалюк, Скура. Эту практику УВО продолжила и в последующие годы, ее широко использовала ОУН, также – оперативно-разведывательные группы МГБ. Не чуждались ее и на восток от Збруча. В Украине впору ставить памятник неизвестному председателю…

Твердохлиб и прежде имел проблемы с УВО, за что 3 июня 1922 г. был избит, но надлежащих выводов для себя не сделал. Дело было доложено правительству ЗУНР – там приняли решение о его ликвидации, последовал приказ Начальной Команды – «исполнить». Ликвидацию Твердохлиба поручили организовать свежеиспеченному члену Начальной Команды УВО Мыхайли Дзиковському-«Васылышыну» («Крук». «Норыч», 1897 г. р. поручик Сичовых Стрильцив) связному между Начальной Командой и окружными командами УВО. (В 1920 г. «Норыч»-Дзиковськый был сотрудником галыцькой ЧК. Это заведение помещалось в Тернополе в одном из двух зданий русской «казенной» постройки, возведенных в 1806 – 1815 гг. Суд и тюрьма издали бросались в глаза своим тяжеловесным стилем с колоннами по фасаду, каковой в Московщине по невежеству и сейчас принимают за «классицизм». В бытность там ЧК над входом висела вывеска красного цвета с соответствующей надписью и изображениями недремлющего ока и всеслышащего уха. Секретными сотрудниками этого завадения числились даже члены Галревкома М. Левыцькый и М. Баран. Следователями в ЧК были судьи австрийской школы, обходившиеся на допросах без милых московскому сердцу пыток. При отступлении подследственных не расстреляли, а просто выпустили… Прим. конс.) Дзиковськый был приставлен к Твердохлибу в качестве секретаря с тем чтобы информировать Командование УВО о течении соглашательской акции. Он привлек к делу своего знакомого по войне, уже известного нам Теодора Яцуру («Крук», член УВО с 1922 г.).

Покушение на Твердохлиба является показательным для тогдашнего положения дел в УВО. Бывшие фронтовики поначалу оказались плохими заговорщиками и убийцами, чему не следует удивляться. Фронтовое братство - плохой учитель конспирации, а стрелять в беззащитную жертву накоротке – выглядит совсем иначе, чем в бою по далекому противнику.

Как вспоминал Яцура, конспирация в УВО была только от поляков, друг от друга не скрывались. Никто еще не видел в теперешнем товарище будущего подельника. Для этого требовался горький личный опыт.

Твердохлиба Яцуре показал Дзиковский. Яцура взялся за ним следить и обнаружил, что от станции до квартиры Твердохлиба сопровождал полицейский агент. Экзистуя наружное наблюдение он удивлялся: зачем было следить самому, когда ту же дорогу с объектом проделывал и Дзиковськый! Да и номер квартиры зачем узнавать, если его тоже знает Дзиковськый…

Первоначально Яцура решил, что пристрелить Твердохлиба вполне получится у его дома у пл. Св. Антония. Улица тихая, госпитальная, освещена плохо, прохожие встречаются редко. Агент тоже не был таким уж большим препятствием, в крайнем случае пошел бы на тот свет вместе с охраняемым.

Но наверху сочли желательным убрать Твердохлиба где-то на провинции в ходе одного из его выездов на предвыборные собрания. В таких поездках его сопровождал только секретарь – Дзиковский. «Для безопасности» он брал с собой большой пистолет военного образца.

Яцура изучил календарь поездок и его выбор пал на Каменку-Струмилову. Он сам проживал в недалеком селе Честыне и знал там все околицы. Самым подходящим местом выглядела дорога от Каменки-Струмиловой до ст. Сапежанка на линии Львов-Сокаль-Ковель. Но как увлечь туда Твердохлиба, если сама Каменка находится на линии Львов-Радехов. Способ нашелся. Дзиковському предстояло затянуть собрание так, чтобы опоздать на местный поезд и пришлось бы добираться на другой, идущий через Сапежанку.

Для исполнения покушения были назначены боевики УВО студенты Иан Пасика («Тонько» 1904?г.р.) с Левандовки и Володымыр Садовськый («Монько») с Тернопольщины. Яцура обговорил с ними план покушения над картой. Средством передвижения служили велосипеды. На обратном пути в сторону Львова в лесу у села Новый Став надлежало съехать на боковую дорогу с тем, чтобы попасть в город с другой стороны и так обойти возможную заставу полиции. Сам Яцура в вечер покушения собирался спать дома в Честном, что обеспечивало ему алиби.

15 октября 1922 г. стояла на удивление прекрасная погода, так как митинг задержался, Твердохлиб был не против пройтись. Перед самой станцией Сапжанка его дожидались Пасика и Садовськый. Сделав свое дело они вскочили на велосипеды и так рванули во Львов, что успели прежде поезда. Дзиковский как мог им в этом помогал, гнался следом, орал «Стий!», «Ловить йих!», палил из пистолета. Да разве ж их словишь…

Хотя в Твердохлиба разрядили целый магазин, он прожил еще несколько дней, благодарил Дзиковського за помощь и свидетельствовал в его пользу перед полицией. Просил спасти ему жизнь для будущей плодотворной работы в органе законодательной власти, а когда сало ясно, что умирает, то просил поляков …установить ему памятник во Львове, «как первой жертве на пути украинско-польского взаимопонимания. Идея оказалась пророческой. Если бы ей последовали, во Львове мог образоваться целый некрополь – единственное в своем роде кладбище украинско-польского взаимопонимания.

Львовская полиция еще плохо ориентировалась в украинском подполье, поэтому кинулась брать всех «подозрительных», в частности задержали всех обитателей Академического Дома вместе со служанкой. К несчастью, делом заинтересовались в Варшаве, оттуда срочно прибыл розыскник высшего класса Ф-н - б. статский советник, чиновник российской «охранки». Заезжей знаменитости поведение Дзиковського показалось крайне подозрительным. Как мог боевой офицер украинской армии стать секретарем очевидного «хруня» и даже защищать того с оружием в руках. Не иначе – с умыслом. Опросив Дзиковського Ф-н только укрепился в своих подозрениях. Отпустив того домой он тут же приказал его задержать. Ночью.

Судьбе-злодейке было угодно чтобы Яцура, скитавшийся по Львову в тщетных поисках безопасного ночлега – напомним, «мели» всех подряд, наткнулся на Дзиковського и его спутника Ивасычка в Езуйитському Саду. Он решил заночевать у Иавасычка и той же ночью был разбужен полицией.

Комиссар Кайдан и подкомиссар Олинькевыч приняли Яцуру радостно потирая руки и с выражением триумфа на лицах. К допросу прислушивался какой-то полицейский чин в форме и с саблей. Как оказалось – представитель воеводской полиции инспектор Лукомский, тот, что рубил Федака.

Яцура от всего отпирался, так как не предполагал, чтобы против него у полиции имелись какие-то доказательства и не верил, чтобы его могли «всыпать». Тогда его отвели в соседнюю пустую комнату - узнать, что можно быть храбрым фронтовиком и никудышним революционером.

Ввели Дзиковського, тот выглядел свежо и уверенно. Пока он не раскрыл рот, Яцура даже не знал, что это может означать. А когда раскрыл… Дзиковский сообщил полиции все, что знал о подготовке покушения, о роли в нем Яцуры, назвал псевдонимы исполнителей и указал, что Яцуре известны их имена и адреса.

Полицейские были готовы услышать еще одно «чисто-сердечное». Но, у Яцуры хватило инстинкта самосохранения не затягивать петлю, которую на него набросил Дзиковськый. Он от всего нагло отперся. Такого даже Лукомский не выдержал, он выхватил саблю, замахнулся и заорал:

- Бэндзеш мувил, пся крев!?

Так как на Яцуру до этого хотя и кричали, но обращались через «пан», он и предположить не мог, что его могут бить. Поэтому, ответил смело:

- Сховайте шаблю, пане комиссаре. Мене тым не налякаеш, я був вояком, перебув вийну и бачыв речи, страшниши вид вашойи шабли.

Это переполнило неглубокую чашу полицейского терпения. Лукомский спрятал саблю в ножны и вышел из комнаты. Дальнейшее читателям понятно. Били ногами и прикладами пока Кайдан не сломал задержанному грудину.

Всю эту сцену сквозь застекленную дверь наблюдала испуганная девушка, служанка из «Академического Дома». По старой полицейской традиции ее – не имея что предъявить, продержали ночь в коридоре, а утром выпустили. Она «по секрету» рассказала о случившемся некоторым знакомым студентам. Так известие дошло до Пасикы и Садовського. В. Мартынець дал обоим денег и помог скрыться в Чехословакии.

Яцуру передали следственному судье – тогда срок полицейского дознания в Польше формально был ограничен одними сутками. Однако за это время Дзиковськый быстро и основательно – так как знал много, «засыпал» почти всех членов Начальной Команды: Осыпа Навроцького, Евгена Коновальця, Володымыра Целевыча, Миколу Саевыча (боевого референта)… По словам Степана Шухевыча по этому делу было арестовано 58 человек.

Но сам Дзиковськый из следственной тюрьмы по ул. Баторего сбежал. Случилось это после того, как Степан Терлецькый, Дмытро Палийив (политический референт) и Богдан Гнатевыч (начальник штаба) пригрозили ему, что отравят как собаку, если он на суде не откажется от показаний, данных под следствием.

Разговор состоялся в лучших тюремных традициях – в купальне, куда Дзиковского привел подкупленный ключник. Тот сначала пытался угрожать, мол пожалуется тюремной администрации, затем уразумел свое положение и в тот же день в 9 часов утра сделал требуемое заявление судье.

В ходе одного из последующих допросов - 6 июля 1923 г., пока ключнык ожидал на подписание следственным судьей карточки с которой арестантов выводили из тюрьмы, Дзиковськый внезапно выскочил в коридор и запер дверь кабинета снаружи ключем, который судья оставил в дверях. Затем вышел из здания суда и растворился в толпе. (По другой версии Дзиковського вел пожилой надзиратель и он, опередив того на повороте лестницы, сбежал в вестибюль и вышел через неохраняемую браму суда по ул. Баторего. По мнению рассказчика - человека знавшего это здание, также - характер и способности Дзиковського, такой побег был возможен. Прим. конс.)

Дзиковский объявился в Праге, но так как ходили упорные слухи, что побег не обошелся без помощи польской полиции, то УВО назначила над ним организационный суд и приговорила его к смерти «за сотрудничество с польской полицией».

Почуяв опасность, Дзиковский сбежал во Францию, а оттуда - в СССР. Там обретался его военный товарищ - некто Конар-Палащук, член правительства УСРР по делам Галычыны. По слухам, приключения Дзиковського показались ему подозрительными и он его не поддержал. Дзиковськый намеревался выехать из Москвы в Украину, но был репрессирован «за связь с польским посольством». О Садовськом говорили, будто он покончил с собой. (Эпилогом дела Твердохлиба стал процесс против Ивана Пасикы. Тот возвратился из Чехословакии наивно полагаясь на две амнистии, объявленные в Польше с той поры и был арестован 12.05.1929 г. На процессе, длившемся всего два дня - 21-22 мая 1930 г. Пасика был приговорен к смертной казни, замененной на 10 лет лишения свободы. Основу обвинения против него составили показания некой Магды Прытоцькой – б. лагерной проститутки из Яблунова. Она многих заложила, в том числе и вышеупомянутого пор. Мандзия, который хранил у нее организационную переписку а потом не женился, и поделом: если таскаешься – не рассказывай какой ты крутой, коси под «ботаника». В заключении Пасика постепенно скатился на дно: сначала требовал от УВО его «отмазать» затем связался с уголовниками, говорил только по-польски. Прим. Конс.)

Большинство членов Начальной Команды ареста избежали, но им пришлось уйти в подполье. Конспирировать во Львове – городе сравнительно маленьком да еще лицам, хорошо известным в обществе, не представлялось никакой возможности. Почему конспираторам и тогда и в дальнейшем рекомендовалось избегать ходить по Рынку и Руськой улице, ибо именно там концентрировались полицейские агенты, наблюдавшие за украинскими деятелями.

Скитание по конспиративным квартирам не только расшатывало нервы, но и не давало возможности работать. Да и сами квартиры приходилось часто менять, так как полиция регулярно наскакивала с обысками. Однажды д-р Володымыр Целевыч – политреферент НК УВО, уже привлекавшийся по делу Федака, остановился на пару дней в квартире слесаря Стефановського. Тот был известен как украинский патриот и деятель профсоюзного движения ремесленников. Внезапно полиция обложила дом, выставила посты на каждом этаже и начала систематический обыск. Целевич рискнул бежать, полицейскому на площадке сказал, что его документы в квартире внизу и ему нужно спуститься за ними. Тот поверил и пропустил, А полицейскому внизу он сказал, что его уже проверили и отпустили. Тот тоже поверил и пропустил…

В поисках Коновальца польская полиция наведалась на его квартиру по ул. Терезы 34 (Митрополита Ангеловича). Об этом узнал бывший главный капельмейстер УГА композитор Михайло Гайворонськый - автор музыки почти всех популярных ныне стрелецких песен, в том числе и известной в СССР как «Там вдали за рекой». Ночью, он – одноглазый, минуя польские патрули прошел 18 километров пешком из Львова в Зашков, где в родительском доме гостил Коновалец, чтобы того предупредить.

В руководстве организации было решено, что Коновалец и Целевич должны выехать за кордон – в том числе и для того, что бы дать возможность работать остальным. Существует не одна версия о том, как это было сделано. Начнем с наиболее интересной.

Ехать было решено в Данциг, так как для выезда туда не требовался загранпаспорт, достаточно было иметь внутренний т. н. довуд особисты. Именно его требовал у ekonomisty-planisty Poplawskiego kot Behemot в бессмертной книге Michala Bulhakowa «Mistrz i Malgorzata». Документы были изготовены в Дрогобыче в местном старостве. Однако, усиленный контроль на границе указывал на то, что беглецов ждут.

Поэтому Целевич изготовил письмо из Германии в котором некая «Вера» среди прочего сообщала: «Мы счастливо переехали границу, чувствуем себя очень хорошо, приветствуем знакомых, скоро напишем больше». Письмо «по секрету» показали нужным людям и вскоре «Илюстрованы Дзенник Цодзенны» разразился статьей, в которой с негодованием сообщал, что «гершт збируф и ризунуф» Коновалец и такой же его помощник Целевич, сбежали за границу. Далее следовали обычные в таких случаях нагонки на полицию, мол, обходится дорого, людей посылают учиться в Англию, а поймать-то никого не могут. Хотел бы я посмотреть на успехи английской полиции во Львове. Дальнейшее составляло дело железнодорожного сообщения. Говорят, что Коновалец покинул Львов со значком белого орла в петличке и модной тогда черной лакированной тросточкой.

По другой версии тесть Коновальца Степан Федак-старший договорился со знакомым железнодорожником и тот 23 октября вывез полковника товарным поездом со станции Клепарив или Брюховычи в Варшаву. Оттуда Коновалец по поддельным документам и выехал в Данциг.

На последовавшей затем в марте 1923 г. конференции УВО в Оливе Краевым командантом УВО был назначен полковник Андрий Мельнык. (Коновалец и Мельнык были женаты на сестрах Прим. Конс.) Надлежало разрулить также отношения между Начальной Командой УВО и Урядом ЗУНР. А они были не простыми.

Крестовый поход детей

К началу десятого года вызвольных змагань кадровая ситуация в УВО напоминала «Мальчиша-Кибальчиша» или если хотите – «Мулан»: «Отцы ушли, старшие братья ушли… Сражаются Мальчиш-Кибальчиш (Мулан) с друзьями против буржуинов (чжурдженей)… Почему не спешит на помощь красная (императорская) армия?»…

Сегодня мало кому известно, что цепь событий, определившая содержание этой книги, началась в январе 1923 г., когда литовские войска оккупировали б. прусскую область Мемеля (Клайпеды), находившуюся после Версальского договора под международным управлением. Естественно, «временным». Напомним, что к такому же управлению стремились и галичане.

Данное действие дало повод правительству ген. Сикорского предпринять шаги, направленные на признание восточной границы Польши державами-победительницами. Для тех, границы, определенные Рижским договором, оставались «филькиной грамотой». Польский министр иностранных дел отправился в Париж.

15 марта 1923 г. Совет Амбассадоров (США, Франции, Великобритании, Италии, Японии) которому по окончании Мирной конференции в Париже были переданы разные мелкие незавершенные дела, при активном посредничестве Муссолини, признал «рижскую границу» Польши и принадлежность ей Виленщины. Что означало также суверенитет Польши над Восточной Галицией. Решение было принято единогласно, только лорд Галифакс недоуменно спросил: «Галисия? При чем здесь Испания?».

(Польше также предложили мандат на Того и Камерун – бывшие германские колонии, но Варшава предпочла колонизировать близлежащие «кшесы всходне» - пресловутые восточные пределы отечества. Признаться, колонизовать там еще в начале 20 ст. было что. Местное население в переписях упорно писалось как «здешнее» - пол. «тутейше», поэтому белорусскую нацию взялись создавать одновременно Пилсудский и Сталин. Получилось неплохо. Прим. конс.)

Взамен, с поляков взяли обязательство ввести в Галичыне территориальную автономию. Те охотно согласились. Принятый в Польше Закон от 31 июля 1924 г. об официальном языке в администрации, судопроизводстве и школе повсеместно ввел в употребление определения национальности - «русин» и языка - «руський». (Старорусины или «тверди русыны» пользовались поддержкой польских властей, во многом из-за того, что носили бороды лопатой и их образ был привычен полякам по прежней жизни в пределах Российской Империи. После войны москвофильство в Галычыни разделилось на “общее” и “советское”. Первое, ставшее к тому времени вполне абстрактным, своими субсидиями упорно поддерживала Варшава, хотя из рядов «кацапов», как их именовали во Львове, рекрутировались сторонники нового советофильства. Примечательно, что на левые позиции перешли люди именно правых взглядов, большей частью – бывшие члены христианско-общественной партии. Их возглавлял профессор доктор Кырыло Студынськый (1868 -1941 ) С этим забавным стариканом мы еще встретимся не раз. Прим. Конс.)

Решение Совета Амбасадоров отняло у Президента ЗУНР и его правительства все возможности проведения каких-либо дипломатических акций, его просто перестали признавать. Правительство лишилось также поддержки «организованных сил украинской общественности», Межпартийный Совет тихо прекратил свою деятельность, партии занялись собственными делишками – надо было выбираться в польский сейм.

Из УВО вышли многие военные, не видевшие при новом раскладе каких-либо перспектив для вооруженной борьбы или восстановления украинской военной силы. В целом, они сохранили симпатии к организации, но жить-то как-то надо было.

Остались лишь те, кто считал себя и в дальнейшем связанным воинской присягой на верность украинской державной власти. Они должны были той власти повиноваться хотя бы она и решилась на дальнейшую борьбу против Польши во взаимопонимании с советской Украиной.

После решения Антанты большевистское руководство стало заметно менее осторожным в высказываниях в адрес Польши. Тем более, что оно весьма оптимистически расценило беспорядки в Германии как начало «мировой революции». Но, для того чтобы прорваться в Германию было необходимо сначала сокрушить Польшу.

В апреле 1923 г. вопрос об аннексии Схиднойи Галычыны Польшей обсуждался на VII Всеукраинской конференции КП(б)У и на второй сессии ВУЦВК. Х. Раковськый заявил, что УСРР «протестует против насилия над населением Схиднойи Галычыны». Он назвал ее присоединение к Польше «актом насилия» и добавил: «история показывает, что не один акт насилия не бывает долговременным».

Шумськый предложил использовать украинское движение в Польше и Румынии с целью ослабления этих государств, а самому правительству УСРР – не признавать принадлежности украинских областей Польше и Румынии, поддерживать борьбу за создание «Галыцько-Волынськойи Державы» при условии ее ориентации на СССР.

Следствием смены советской политики стал 2-й съезд коммунистической партии Польши (ПКП), состоявшийся осенью 1923 г. Съезд послушно выступил «в пользу единства украинского и белорусского народов, разделенных советско-польской границей». КПСГ была переименована на КПЗУ. Новая партия «взяла курс на присоединение Западной Украины к УСРР». Забавно, что в том же году, только весной - после постановления Совета послов Антанты об аннексии Галиции, члены одной из фракций КПСГ - «васильковцы» согласились на присоединение к коммунистической партии Польши на правах автономной части.

Позиция СССР была изложена на англо-советской конференции в Лондоне в 1924 г. в «Декларации о Схидний Галычыни». В ней, в частности указывалось, что РСФСР и УСРР в Риге сохранили за Схидной Галычыной право на национальное самоопределение и не признают решение Совета Послов от 14 марта 1923 г. Советская сторона предложила «проводить политику пересмотра государственных границ на этнической основе с применением плебисцита».

V конгресс Коминтерна (июнь-июль 1924 г) признал «украинский вопрос» одним из важнейших в Европе. Польское правительство остро отреагировало на этот выпад. В меморандуме от 23 августа 1924 г. оно обвинило СССР в том, что «его выступления за решение несуществующего вопроса о Схидной Галычыне противоречат тексту и духу Рижского договора». В ответ в советской ноте от 22 сентября 1924 г. было заявлено, что «Союзное правительство не может признать установленный для этой страны (Східної Галичини) международный статус, поскольку он был установлен решением трех держав без привлечения правительства СССР. Поэтому сов. правительство не может рассматривать восточногалицийский вопрос как внутреннее дело Польши и видит в нем «нерешенную окончательно международную проблему».

Коммунистические идеологи увидели в Украине эффективное оружие подрыва Версальской системы. «Есть еще один фактор украинизации Украины. Перед нами украинская Галиция с ее украинской литературой, украинской школой, украинскими университетами, никто не станет отрицать, что революция в Галиции – это дело самого ближайшего времени. Галиция сбросит ярмо польской шляхты. Никто не станет отрицать, что революционная Галиция неизбежно объединится с Советской Украиной. Объединенная Советская Социалистическая Украина будет самым мощным двигателем социально-революционного движения в славянских странах Европы».

А так как «своих» украинцев под рукой не было – те больше тяготели к Петлюре, то обратились к галичанам. (Состоянием на май 1923 г. число перебежчиков из Галычыны только в реестре Подольского ГПУ превысило тридцать тысяч, а всего «украинизировать» Украину прибыло пятьдесят тысяч галычан. Галыцьки газеты, с телячьим восторгом расписывали «национально-культурные достижения советской Украины». Прим. конс.) В марте 1923 г. в Москву выехала делегация ЗУНР во главе с сотником (капитаном) УГА Иваном Коссаком. Предметом переговоров была «действенная антипольская акция» о которой мы упоминали выше. Тайные переговоры с галычанами в Берлине, Копенгагене, Москве, Харькове, Варшаве, Львове продолжались всю первую половину 1924 г. Они не составляли тайны для польской разведки, внимательно отслеживавшей советско-германские отношения, частью которых была и возня вокруг ВО. В Берлине Петрушевич просил у советского полпреда Крестинского денег и оружия для восстания в Галычыни, так как Германия, подконтрольная Антанте, ни того ни другого дать не могла. На встрече в Копенгагене условием оказания помощи со стороны СССР было поставлено устранение от руководства ВО полковника Коновальца, известного как сторонника «соборности» Украины, попросту – «петлюровщины». На его место советская сторона предложила А. Пишкевыча-Яворського. Самой ВО большевиками отводилась роль повстанческой организации.

(В условиях слабости и небоеспособности Красной Армии, сокращенной до 500 тыс. чел. – это меньше, чем армия Польши мирного времени, большевистскому политическому и военному руководству, все еще жаждавшему «мировой революции», приходилось уповать на авантюры. Еще в 1921 г. Фрунзе – тогда Командующий войсками Украины и Крыма, писал: "Если государство уделит этому [подготовке и ведению партизанской войны] достаточно серьезное внимание, если подготовка этой "малой" войны будет производиться систематически и планомерно, то и этим путем можно создать для армий противника такую обстановку, в которой при всех своих технических преимуществах они окажутся бессильными перед сравнительно плохо вооруженным, но полным инициативы, смелым и решительным противником". Тогдашний советский военный теоретик П.Каратыгин в книге "Партизанство", вышедшей в 1924 г. в Харькове, прямо указывал: "Партизанство есть первая возможность и первое средство слабейшей стороны вести самостоятельную борьбу ... партизанство обусловлено именно отсутствием армии, способной отстоять интересы страны". Прим. конс.)

Обращение большевиков к ВО было вынужденным, в подобный ситуационный союз они вступили также в Белоруссии – с тамошними эсерами. В связи с таким предложением большевиков среди руководства Организации стали возникать различные «концепции». Часть старшин, в том числе Д. Палийив и Я. Индышевськый наивно полагали, что Советская Украина поддержит Петрушевича, если УВО тому подчинится. Но во главе организации «не смеет» стоять полковник Коновалец.

(Интрига против Коновальца по времени совпала с операцией «Тютюн». В июне 1923 г. через Днестр из Румынии в подсоветскую Украину перешел генерал-хорунжий Юрко Тютюннык. Генерал соблазнился информацией о существовании там некой мощной подпольной организации с центром в Харькове, которой только вождя недоставало. Вскоре, летом-осенью того же года, за кордон стали приходить письма за подписью Тютюнныка. Тот сообщал товарищам по эмиграции о своей деятельности в подпольной "Вищії військовій раді".Так, в письме, адресованном полковнику Дзиковському, читаем: «Сейчас работаю в Украине. Работать можно. Работаю в организации Всеукраинский военный совет, которая своей целью ставит объединение всех украинских земель в единую Украинскую державу. С момента создания Союза Советских Республик, в который входит Украина, многое изменилось в практической политике и обернулось в нашу пользу. Писать много считаю излишним, из сказанного вы сами поймете, что целесообразность борьбы против СССР (в то же время – против Украины) в данный момент отпала. ВВР пустила глубокие корни в Украине, как в массах, так и в различных слоях (общества), а поэтому можно многое сделать. Не исключена возможность примирения с большевиками».

Письмо от ВВР за подписью Тютюнныка на имя генерала Удовиченко было передано агенту польской разведки, работавшему под дипломатическим прикрытием в консульстве в Харькове. В письме Тютюннык призывал своего боевого товарища «раз и навсегда порвать с Петлюровщиной». Агент поддерживал связь с ВВР и те, кто скрывался за этой аббревиатурой, «решили создать некоторую популярность Удовиченко в глазах польского правительства, создавая впечатление что наша организация больше симпатизирует ему, а не Петлюре». Такая примитивная работа на разобщение была правильно оценена польской разведкой, Тютюнныка стали считать «агентом ОУПУ». Прим. конс.)

Осенью 1923 г. Коновальца «ушли», по его словам, он около 8 месяцев – до июня 1924 г. «не имел никакого влияния на деятельность УВО». Решение было оформлено элегантно. Мол, по желанию «Края», Команда организации переносится туда – в Галычыну, а в Берлине ее представляет «Закордонна Делегация Вийськовойи Организацийи» - в сокращении столь излюбленном большевиками – ЗАДВОР. (В Берлине в 1924 - 1928 г. УВО использовала две конспиративные квартиры. Тайные встречи членов Начальной Команды и ЗАДВОРа происходили по ул. Зибельштрассе (Sybelstrasse) недалеко от вокзала Шарлоттенбург, по другим данным – по Дройзенштрассе 7, улице ведущей от Шарлоттенбург до Курфюрстендамм, тел. Steinplatz 10009. Квартира из трех комнат размещалась на втором (у поляков и немцев – первом!) этаже комфортабельной виллы в конце коридора и находилась в субаренде, как часть большего помещения. Телефон был зарегистрирован на некую фрау – владелицу виллы. Хотя этот номер и был известен более широкому кругу лиц, в частности его давали приезжим членам Организации, найти его в объемистой телефонной книге чтобы установит адрес, было нелегко. Да и войти было бы не просто, сначала надлежало позвонить в дверь условленным кодом, а затем посетителя рассматривали через «глазок» на предмет соответствия описанию. Комнаты были обставлены как офисы, первую – проходную в 1923 г. занимали сотники Кучабськый - гетманец, вскоре перешел на научную работу, и Синенький – практикант, адъютант Коновальца, в следующей помещался «майор Карпат» (Рико Яры) «собиравший данные о Галычыни на случай войны» - фактически, связной с Рейхсвером, в третьей – сам Коновалец, тогда имевший организационное псевдо «Вира», «Вирськый». По австро-германской шпионской моде одна из комнат была оборудована подслушивающим устройством, микрофон установили под абажуром, а динамик вывели в комнату этажом выше. Микрофон мог соединяться и со «своего рода телефонным аппаратом». Немцы выделили УВО «пару» таких комплектов, два из них отправили в Галычыну – подслушивать польских военных. В 1924 г. это выглядело весьма интригующе. Столовался весь состав штаба в какой-то немецкой семье по соседству. Для штабных работников большой военной организации обед выглядел более чем скромно – по польским меркам, в Германии тогда не роскошествовали. Разе что в конце подавали по рюмке коньяка. Вечером ездили на «польнише вурст» в Моабит – ближе не подавали. Немцам колбаса с чесноком – по рецепту «полтавской», была не по вкусу. Ночевали гости Организации в небольшом пансионе пани Симон по Верфтштрассе 10, возле Тиргартена, где они могли проживать без регистрации в полиции. Для ведения «всяких явных дел» служил офис Osteuropaeische Korrespondenz, сначала по Аугустерштрассе, затем во флигеле Schloss Bellevue в районе Тиргартен, тел. Hansa 2943. Прим. конс.)

Кто в это время действительно возглавлял Организацию сказать сложно, принято считать, что «руководство было коллегиальным». В ходе кризиса состав Начальной Команды и ЗАДВОР менялся. В 1924 г. изменилось и название Организации, из просто Военной, она стала еще и Украинской. Это свидетельствовало о перемене курса, желании отмежеваться от пробольшевистской ВО и намерении играть собственную политическую роль. Фактически, Коновалец вернул себе единоличную власть в УВО только после Ужгородской конференции Организации, состоявшейся в сентябре 1925 г. когда из ее рядов были исключены «сторонники ориентации на советскую Украину».

Перевороту в УВО способствовала и смена позиции советского руководства в вопросе «активной разведки». Первоначально, на это ничто не указывало. Только с января по сентябрь 1924 г. на «кшесах» было совершено 189 террористических актов, и 28 актов саботажа в которых погибло в общей сложности 54 человека. В августе во Львове был раскрыт чрезвычайно опасный заговор: готовился взрыв артиллерийских складов. По данным польской разведки начальником таинственного «Закордота» («иностранного отдела» при экспозитуре ОГПУ на Правобережной Украине был ни кто иной как Юрко Тютюннык. После того как он с большим шумом объявил о своем переходе на «советскую сторону» и был амнистирован, поляки считали что Тютюннык «принимает участие в формировании диверсионных отрядов, засылаемых на территорию Польши».Тогда же в 1924 г. в Харькове был издан памфлет Тютюнныка («С поляками против Украины», раскрывавший участие польских военных в повстанческой деятельности в Украине».

В конце 1924 г. при поддержке Разведупра началась подготовка вооруженного восстания в Западной Белоруссии, на Волыне и в Галичине, назначенного на весну 1925 г. Известно, что начальником штаба волынской военной организации являлся Виктор Крайц (1897-1939 «Барвинченко», Уроженец Волыни, С 1914 г. проживал в Киеве, «активный участник борьбы с контрреволюцией на Украине», в начале 1922 г. направлен на нелегальную работу на Волынь, с 1923 г. - секретарь Владимир-Волынского районного комитета КПЗУ, по поручению Волынской окружной организации руководил партизанскими отрядами в районе). Руководителем Волынской парторганизации и главным вдохновителем линии на вооруженное восстание был Александр Форналь, известный также как Рожанский. Третьим руководителем повстанческого движения на Волыни был некто «Герман», настоящее имя - Энцель Соломонович Ступ. (1897-?, уроженец Львовщины, в 1917 г. вступил в УГА, затем служил в ЧУГА, участвовал в 1-м съезде Коммунистической партии Восточной Галычыны, в 1923-1925 гг. — секретарь Львовской окружной парторганизации.)

Между тем, ситуация на «кшесах» менялась и не в пользу повстанцев. Польские власти взялись наводить там порядок. 9 мая 1924 г. "На основании представления Министерства Внутренних Дел Председатель Совета Министров назначил за поимку бандита Мухи-Михальского 10 миллиардов марок и вместе с тем обещал награду до 5 миллиардов марок тому, кто даст соответствующую информацию органам полиции и будет способствовать поимке упомянутого бандита". (Довольно большие деньги, по курсу денежной реформы 18 млн. польских марок обменивали на 1 злотый. Прим. конс.) Под псевдонимом «Муха-Михальский» действовали насколько командиров партизанских отрядов Западной Белоруссии, в том числе и Кирилл Орловский.

Было увеличено и военное присутствие на «кшесах». Первоначально, охрану советско-польской границы несла коррумпированная пограничная полиции, служащие которой нередко устраивали «либации» - пьянки с советскими коллегами, А что еще можно было делать в каком-нибудь с. Биловиж, ныне Ривненьской обл. Даже сейчас линия административной границы между Житомирськой и Ривненськой областями выглядит достаточно аутентично, попробуйте ее перейти лесами, помимо дорог, которых, к слову, не так-то и много… Впору исторические реконструкции устраивать.

(Случались и еще более невероятные истории. Так, командиром взвода во 2-м батальоне Стражы Граничней с июня 1923 г. стал бывший комбриг Красной Армии и кавалер трех орденов Боевого Красного Знамени. Поручик российской службы Болеслав Контрым (1898 -1953) был насильно мобилизован в Красную Армию, в которой командовал 82 п.п. и 28 бригадой 10 д. п. Обучаясь в Академии Генерального Штаба в Москве Контрым вступил в связь с польской разведкой и в декабре 1922 г. перебежал в Польшу. Там ему признали звание поручика, которое он имел на русской службе. Взвод Контрыма стоял в Рубежовичах, повет Столбцы, в верховьях Немана. Когда одного из его подчиненных увели за кордон, он захватил сопредельную заставу, откуда позвонил в Минск и предупредил, что если его человека не вернут, то он всех пленных с легкой душой выведет в расход. Вскоре размен был произведен. Прим. конс.)

Осенью 1924 г. на «кшесах» произошли события, переполнившие чашу польского терпения. В ночь с 3 на 4 августа 54 боевика во главе со Станиславом Ваупшасовым с сопредельной стороны напали на местечко Столбцы, захватили тюрьму и освободили руководителя военной организации Компартии Польши Станислава Скульского (Мертенс) и секретаря ЦК КПЗБ Павла Корчика (Иосиф Логинович – перебежчик от белорусских эсеров) – пойманных при нелегальном переходе границы. С польской стороны было убито восемь полицейских, трое ранены. 24 сентября 1924 г. 17 партизан из отрядов Орловского и Ваупшасова, на участке Парохонск — Ловча железнодорожной линии Брест — Лунинец, напали на поезд. Им попался полесский воевода Довнарович, его выпороли кнутом, после чего бедняга был вынужден подать в отставку. Партизаны захватили почту и разоружили ехавших в поезде солдат и офицеров, сопротивление им попытались оказать только один полицейский и еврей-пассажир.

Как свидетельствует агентурное донесение из Варшавы в Москву: «После захвата воеводского поезда у станции Ловча и последовавшего затем ограбления поезда у станции Лесной в сторону восточной границы были выдвинуты от ближайших строевых воинских частей роты, батальоны и эскадроны для поддерживания полицейской пограничной стражи. Перепуганное налетами начальство дошло до того, что в таком пункте, как Лунинец, был сосредоточен целый сводный отряд в составе конного полка и батальона пехоты ...».

Первые ощутимые результаты были достигнуты польской стороной уже начале ноября 1924 г. 3 ноября 35 партизан захватили поезд на железнодорожной линии Брест — Барановичи, убили одного полицейского и ранили двух офицеров. В последующей антипартизанской операции участвовало более тысячи польских солдат и полицейских. 6 ноября партизаны с боем прорвали оцепление и ушли, однако в ночь с 12 на 13 ноября в д. Нагорная Чесноковка они были застигнуты польскими уланами. 16 человек схватили, из них четверых: Х.Кравчука, И.Струкова, Н.Ананько и И.Фирмачука расстреляли, а четверых: А.Шопна, А.Лашука, Ф.Макаровича и Н.Лавчука приговорили к пожизненному заключению.

1-го ноября 1924 г. на стражу восточного рубежа Речи Посполитой стал Корпус Охраны Пограничья (КОП). Только до конца года – за два месяца, силами КОП было отбито 89 нападений, ликвидирована 51 «банда», задержано 5 тысяч нарушителей границы. Такому их количеству не стоит удивляться, объяснение последует ниже.

В начале 1925 г.в рамках операций по «активной разведке» границу перешли три группы из военнослужащих бывшей ЧУГА и украинцев-граждан Речи Посполитой – общим числом 60 пеших и 30 конных. Тогда же на советско-польской границе в районе Ямполя в ночь с 7-го на 8-е января произошел инцидент, имевший далеко идущие последствия. На территорию СССР с боем прорвался вооруженный отряд с сопредельной стороны. При этом советские пограничники понесли потери. Нападавшие были одеты в польскую форму. Сообщение о бое на границе ушло в Харьков и в Москву.

8 января 1925 г. состоялось срочное заседание Политбюро. На нем выступили наркоминдел Г.Чичерин, его заместитель М.Литвинов и зампред ОГПУ Р.Менжинский. Для срочного расследования всех обстоятельств происшедшего решили создать тройку в составе А.Шлихтера, В.Балицкого - полпред ОГПУ на Украине и ответственного представителя Наркоминдела. Поскольку, по имеющейся в Москве информации «обстановка на границе была не совсем ясной, решили пока резких дипломатических шагов не делать и поручить НКИД заявить представителю Польши готовность с нашей стороны к улаживанию этого инцидента мирным путем».

Настоящий скандал в Москве разразился, когда «тройка» на месте выяснила подробности инцидента. Оказалось, что нападение на заставу совершили… советские «партизаны»! Действия Разведупра вызвали громкие нарекания со стороны политического руководства страны и ОГПУ. Об инциденте широко писали польские и европейские газеты . "Курьер Поранны" в номере от 21 января 1925 года поместил сообщение под заголовком: "Виновники нападения на Ямполь", в котором сообщалось, что напала на Ямполь советская банда после того, как ей несколько раз не удалось в этом же районе перейти границу.

27 января Политбюро вновь рассмотрело вопрос о нападении на Ямполь. После обсуждения постановили создать комиссию в составе Куйбышева, Дзержинского, Уншлихта, Фрунзе и Чичерина «для рассмотрения и установления формы работы Разведупра за границей и целесообразности дальнейшего существования Разведупра в том виде, в каком он до сих пор вел свою работу». Одновременно, несмотря на публикации в иностранной печати и обвинения советского правительства в поощрении бандитизма на польской территории, было решено выступить с дипломатическим демаршем. НКИД поручили составить ноту с обвинением польской стороны в нападении регулярных польских частей на советскую территорию. Однако, такая нота «не должна была служить предлогом для обострения советско-польских отношений».

В тот же день Дзержинский написал два письма. Своему заместителю Ягоде он поручил допросить погранохрану обо всем, что ей известно о наших «повстанцах» и о деятельности Разведупра. Второе письмо было адресовано полпреду ОГПУ на Украине Балицкому. В нем Дзержинский давал жесткую оценку работе военной разведки: "Безответственным действиям Разведупра, втягивающим нас в конфликт с соседним государством, надо положить властно предел. Случай в Ямполе показал, что на нашей территории существуют банды против поляков. Так равно и при содействии с нашей стороны работают банды за кордоном…»

Председатель ОГПУ интересовался также численностью, дислокацией, вооружением "банд" как на нашей территории, так и по ту сторону границы, каким лицам и учреждениям в погранполосе, Киеве, Харькове и Москве они подчинялись», а также организацией управления ими. И, в первую очередь взаимоотношениями "повстанцев" с погранвойсками, в частности - порядком их пропуска через границу.

Комиссия начала сбор материалов и опросы свидетелей, как на границе, так и от сотрудников Разведупра в Москве. Работы было много, в намеченные сроки не укладывались, поэтому председатель комиссии Куйбышев дважды - на заседаниях политбюро 12 и 18 февраля просил отсрочки для подготовки постановления об активной разведке и согласования этого документа со всеми заинтересованными ведомствами. Проект постановления готовил лично Дзержинский. Были затребованы сведения от обеих советских разведок (Иностранный отдел ОГПУ и Разведупр) и руководителей компартии Польши (Варский, Прухняк). Резко отрицательное мнение Дзержинского об активной разведке не вызывает сомнений (автограф сохранился в архиве), проект постановления, подписанный 18 февраля, получился достаточно жестким.

25 февраля в Политбюро был представлен следующий документ: «Активную разведку в настоящем ее виде (организация связи, снабжение и руководство диверсионными отрядами на территории Польской республики) — ликвидировать.

Ни в одной стране не должно быть наших активных боевых групп, производящих боевые акты и получающих от нас непосредственно средства, указания и руководство. Вся боевая и повстанческая работа и группы, ее проводящие, — поскольку они существуют и целесообразно (что определяется в чисто партийном порядке) — должны быть руководимы и находиться в полном подчинении у национальных партий, действующих в данной стране. Эти группы должны выступать, руководствуясь и от имени исключительно их революционной борьбы, а не СССР.

Группы эти не должны ставить себе целью и заниматься разведывательными и другими заданиями в пользу Военведа СССР. Этими вопросами они занимаются для своих революционных целей.

Задача РКП и Коминтерна — помочь сорганизовать при национальных партиях работу по созданию своих боевых кадров — там, где это по положению необходимо. РКП и Коминтерн, однако, не должны иметь для этой цели помощи специального органа или учреждения для руководства. РКП должна иметь только орган, изучающий боевые силы революции во всех странах, для чисто информативной цели. Никаких оперативных функций и непосредственных связей с военной работой в других странах иметь не должна.

Ликвидация разведупровских боевых групп на территории других стран должна быть проведена очень умело и осторожно. Для этого необходимо ассигновать средства.

Зона границы на нашей стороне должна быть целиком очищена от активных партизан, которые самостоятельно переходят границы для боевой работы. Их надо эвакуировать, никоим образом, однако, не озлобляя их, но наоборот, оказывая как им, так и перешедшим на нашу сторону или эвакуированным с той стороны партизанам помощь. Их в общем (кроме ненадежных) не надо распылять, а сводить в военные единицы или другие группы с тем, чтобы в случае войны или другой необходимости использовать их как ценнейший материал. Для этого необходимо ассигновать необходимые средства.

Для военных целей СССР вместо настоящей активной разведки должны быть организованы конспиративным способом в Польше и других соседних странах комендатуры по образцу польской П.О.В. Эти организации активны только на время военных действий. В мирное же время изучают военные объекты, весь тыл противника, изучают людей, завязывают всюду связи и т.д., т.е. подготовляются к деструктивной работе во время войны в тылу у противника. С партией они никоим образом не связаны, работники их не состоят в партии. Во время революции они передаются в ее распоряжение.

На нашей зоне организуются строго законспирированные небольшие группы с необходимым вооружением. В случае занятия нашей территории противником их задача — дезорганизация вражеского тыла и партизанская война. Проведение всего вышеизложенного возложить на РВСР, с докладом в П/бюро.

Ответственность за состояние границ и переход через них партизан возложить целиком на органы ГПУ.

Проведение этой линии должно быть обусловлено и дипломатическим ее использованием и проведением НКИнделом твердой линии по отношению к Польше. Ямпольскому нападению и призывам в Польше к террору (Арцыбашев "За свободу") должен быть дан твердый отпор. Польша не имеет никаких прямых (кроме догадок) улик против нас. Этого нельзя забывать. Вместе с тем по отношению к Польше нет у нас проведения ясной ни политической, ни торговой линии, и необходимо этот вопрос поставить перед П/бюро.

Намеченные выше меры могут оказаться вредными, если не последует твердое и быстрое проведение линии в польской политике, уже намеченной Политбюро».

С докладом выступил Куйбышев, после чего проект обсудили и приняли. Выписки для исполнения были посланы в ОГПУ (Менжинскому), военное ведомство (Уншлихту) и для сведения в НКИД.

Ямпольский инцидент еще долго напоминал о себе. Примером тому может служить следующий приказ по ОГПУ: «т. МЕДВЕДЮ — П.П.О.Г.П.У. в Минске за организацию известного дела и отдачу приказа без получения на то разрешения или указаний со стороны его прямого начальника — объявить строжайший выговор (ввиду смягчающих вину обстоятельств — только такая мера взыскания).

Расконспирированных на границе начальников и руководителей активной разведки сменить немедленно, не дожидаясь общей ликвидации, которая требует более продолжительного времени.

18 ноября 1925 г. Ф.Дзержинский»

Нерасформированные подразделения «активной разведки» должны были перейти под руководство компартий Западной Украины и Западной Белоруссии. Но все оказалось не так просто. Среди белорусских коммунистов дошло до раскола. Часть местного руководства во главе с М.Гуриным («Морозовский») и Томашевским («Старый») вопреки мнению Москвы и польского ЦК, выступила за вооруженное восстание, за «бунтарско-эсеровские методы работы». Группа раскольников, так называемая «Сицессия», захватила центральный орган Компартии Западной Белоруссии — газету «Большевик». Однако «подавляющее большинство» белорусских коммунистов не решилось выступить против воли Москвы и подчинилось решению о прекращении боевых действий.

Не менее острой была ситуация и в Украине. Руководители волынских коммунистов отказались подчиняться как представителям ЦК ВКП (б), так и представителям ЦК КП Польши, и тем самым навлекли на себя серьезную критику. В жаргоне функционеров Коминтерна появился даже термин — «форнальщина», им означали «левацкий авантюризм».

11 мая 1925 года закордонное бюро КПЗУ обратилось с докладной запиской к секретарю ЦК КП(б)У Лазарю Кагановичу. Копия этого документа была направлена и секретарю исполкома Коминтерна Иосифу Пятницкому. В докладной отмечалось, что на Западной Украине (в Галиции и на Волыни) Разведупр вел военную работу до февраля 1925 года. (Помимо центрального органа – Разведупра, работу за кордоном, в том числе и по линии «активной разведки» вели и разведывательные органы марионеточных Вооруженных Сил Украины и Крыма. Начальником разведотдела Вооруженных сил Украины и Крыма, затем - начальником и комиссаром разведывательного отделения, зам. и и. о. начальника Штаба Украинского военного округа, был Лонгва Роман Войцехович, поляк. б. член ППС, штабс-капитан русской службы. Лонгва известен своими связями с Фрунзе и Якиром, один из самых преданных людей Тухачевского, держал в своих руках связь заговорщиков, в 1938 г. – репрессирован. Разведка сопредельной стороны велась также на уровне войсковых соединений. Такая многоуровневость создавала на границе немалый хаос. Прим. конс.)

Территория Галиции была разделена специалистами Разведупра на четыре военных округа и девять районов, (в целом соответствующих структуре УВО Авт): 1-й военный округ — Львовский — состоял из Золочевского, Рава-Русского и Рогатинского районов; 2-й Тарнопольский — из Тарнопольского и Чортковского районов; 3-й Станиславский — из Станиславского и Коломийского и 4-й — Перемышльский — из Перемышльского и Дрогобычского районов. Центральное руководство осуществляли руководящая тройка и два инструктора. В каждом округе и районе был организатор. Разведупр имел в Галиции 16 освобожденных работников. Бюджет галицийской военной организации составлял 1300 долларов в месяц.

Волынь была разделена на два округа и десять уездных организаций (Ковель, Владимир-Волынский, Луцк, Дубно, Ровно, Кременец, Здолбуново, Сарны, Горохов, Любомиль). Во главе центрального руководства также стояло три человека. Бюджет волынской организации составлял менее 1000 долларов в месяц.

Таким образом, ведение боевой работы на территории Западной Украины обходилось Разведупру в 2300 долларов ежемесячно. (По свидетельству Юрия Горлис-Горського, деньги для Галычыны в 1922 г. доставляли в Винницу, где председателем подольского губисполкома числился товарищ Порайко – прежний командир ЧУГА, а теперь член Галоркома – Галыцького организационного комитета при КП(б)У. Галорком был одним из двух центров формирования коммунистической партии Восточной Галычыны, что впоследствии привело к перманентному фракционному разделу в КПЗУ на «капееровцев» - сторонников вхождения в компартию Польши и «васильковцев»- сторонников самостоятельного членства в Коминтерне. Деньги доставляли в Винницу из Харькова фельдегери ГПУ, возили их обычно в начале каждого месяца – шестого-седьмого числа, скорым поездом «Москва-Волочыська» в отдельном купе. По чеку Порайка доллары в уездном финотделе получал его представитель на кордоне некто Дацишин, числившийся председателем волостной комячейки.

Деньги приходили немалые, после налета на курьеров в начале 1923 г. на долю Горського – скромного нэпмана, торговавшего ваксой, пришлось три тысячи баксов. В это время золотая царская десятка на черной бирже стоила 9 – 9.50 червонцев, а доллар – 1,50-1,60 червонца. С этими деньгами Горськый попытался начать новую жизнь в Галычыне, в чем не преуспел – там лютовал кризис, и вернулся в Совдепию - служить в ГПУ. Был разоблачен, симулировал сумасшествие, бежал, вновь перешел в Галычыну, где прославился как литератор. Нашим русскоязычным читателям следует объяснить, что Юрий Горлис-Горськый – это пожалуй, наиболее интересный и значительный из писателей-романтиков периода гражданской войны и лет, предшествовавших «большому террору». Рекомендуем. Прим. конс.)

После постановления политбюро Разведупр прекратил дальнейшую работу на Западной Украине и все боевые организации остались без руководства. «Массовая военная работа (организация боевых сотен)» была передана в ведение компартии Польши – «на польских коронных землях», и компартии Западной Украины - на западноукраинских землях. После этого среди боевиков началось разложение, поползли слухи, что повстанцев обманули, остановили на полпути и бросили на съедение польской охранки (дифензивы). "Партизанская" вольница выражала явное недовольство решением, принятым в далекой Москве. Тем более, что у компартии Западной Украины не было средств. Чтобы принять под свое руководство и содержать повстанческие отряды были нужны большие ассигнования в твердой валюте. «По представленным расчетам» для четырех военных округов Галиции требовались все те же 1300, а для двух военных округов Волыни - 1000 долларов в месяц.

Не решаясь самостоятельно начать восстание без одобрения в Москве, коммунисты в то же время держали организацию в состоянии боевой готовности, что не могло продолжаться долго. Пока шли переговоры, «окончательную ликвидацию» начали поляки.

Еще в 1923 г. Сейм создал «комиссию расследования тайных организаций», куда зачислили коммунистов со всеми их «фасадными пристройками». Предметом расследования стало и дело двух поручиков: Багиньского и Вечоркевича – бывших легионеров. Они были приговорены военным судом к расстрелу за подготовляемое покушение на Военное Командование. По случаю им пришили и несколько бомбовых покушений, также – взрыв артсклада в варшавской Цитадели. Но, член комиссии, депутат от ППС Адам Прагер выявил, что хотя оба офицера и были коммунистами, но бомбы им подбросил агент полиции Юзеф Цехановськый, бывший коммунист и конфидент полиции. Провокацию организовал подинспектор Юзеф Пйонткевыч, начальник следственного отдела политической полиции в Варшаве. Генерал Сикорськый помиловал обоих офицеров и их обменяли с СССР на двух арестованных поляков. Но уже на границе в Негорелом полицейский Мурашко застрелил обоих «в порыве патриотизма и отчаяния». За что получил два года и был освобожден досрочно «за хорошее поведение».

Весной 1925 г. польская полиция при помощи своего агента Бондаренко произвела массовые аресты на Волыни. Всего было арестовано около 1500 человек, в том числе Крайц (приговорен к пожизненному заключению и умер в тюрьме в 1939 г.), Ступ (арестован в 1925 и 1928 гг., с 1929 г. — на подпольной работе в Польше), Марек Мандель, Нестор Хомин, Леон Пастернак и другие. Многих из них, в том числе - Лазаря Аронштама (Якуб Черняк -«Артур») руководителя ВО КПЗБ, Марию Скаковскую - нелегального резидента Разведупра в Польше и ее агента Винцентего Илинича в 1928 г. обменяли по договоренности между польской и советской сторонами.

Таинственному и «зловещему для польской полиции» Форналю удалось скрыться. Им оказался Петр Кравченко (1896-1937 гг.) Уроженец Волыни, он учился в Ковеле, работал в Германии, с 1914 г. находился в Киеве. Участвовал в первой мировой войне и «установлении Советской власти на Украине». В ходе советско-польской войны был направлен на подпольную работу в г. Холм, в 1921 г. арестован. После освобождения - направлен ЦК КП Польши во Львов, был одним из руководителей Дробыч-Бориславской окружной организации. В 1924 г. направлен в СССР, где окончил спецкурсы. После возвращения на Волынь возглавлял окружную организацию. С 1925 г. в СССР, работал в Днепропетровске на хозяйственных должностях.

Что на самом деле скрывалось за «Ямпольским инцидентом»? В российской литературе принято считать, что «деятельность Разведупра по активной разведке была настолько тщательно законспирирована, что о ней не знали даже органы ОГПУ». Выглядит наивным и вполне в стиле апологетических книжек о «суперменах-спецназовцах» и «героях-чекистах».

На самом деле, вся кампания вокруг «активной разведки» была направлена против человека, которому Разведуправление подчинялось. Среди большевистского руководства шла постоянная борьба за власть. В этой борьбе Троцкий, как председатель Реввоенсовета и «вождь Красной Армии», был опасен, в правящем триумвирате Зиновьев-Каменев-Сталин злопыхали о «бонапартистском военном перевороте».

В течение 1924 года Троцкий постепенно терял контроль над армией. В январе был смещён начальник политуправления Антонов-Овсеенко. В феврале 1924 комиссия, организованная «тройкой» Сталин-Каменев-Зиновьев, обнаружила в армии «развал». Под предлогом «усиления», в состав армейских верхов были введены многие противники Троцкого, вплоть до Ворошилова. В марте 1924 г. начальником Разведупра стал Ян Берзин. Это мотивировалось тем, что его предшественник Зейбот провел необходимую организационную работу по перетряхиванию рядов и теперь военную разведку должен был возглавить компетентный специалист. Тогда же командующий Западным фронтом Тухачевский, после конфликта с Парткомом ЗФ, был переведён на должность помощника начальника штаба РККА в Москву. Этот перевод организовал новый начальник штаба РККА Фрунзе, назначенный заместителем Троцкого. (Деятельность Фрунзе в 1924—1925 годах выглядит крайне подозрительной. Так, он добился отмены раздражавшего командиров частей и объединений политического контроля комиссаров, расставил на ряд ключевых должностей в армии далёких от коммунизма военных. Сам Фрунзе при этом не воспринимался современниками как сталинец, хотя и был выдвинут Сталиным лично. Все эти обстоятельства позволяют предположить, что Фрунзе вёл свою собственную игру, и готовил военный переворот, как антитроцкистский, так и антисталинский. Вероятно, Сталин это подозревал. Прим. конс.)

Одновременно, Сталин подверг ревизии и саму идею «перманентной революции», носителем которой себя позиционировал Троцкий. Если честно, то невозможность «построения социализма в отдельно взятой стране» - даже той, которой не жалко - вроде России, была ясна и самому Сталину. Сегодня, когда социализм победил в богатых странах Европы, а не в бедном бывшем СССР, это ясно и нам. Тем не менее, «после тщательного анализа трудов Ленина», Сталин 17 декабря 1924 года выступил против продвигаемой Троцким идеи распространения революции на Запад. Окончательно новая доктрина построения этого самого «социализма в отдельно взятой стране» была оформлена на XIV партконференции 27-29 апреля 1925 года.

На пленуме ЦК в январе 1925 г. Сталин предложил «оставить Троцкого в ЦК и Политбюро, отобрав у него только ключевые посты наркомвоенмора и предреввоенсовета». Новым предреввоеенсовета и наркомвоенмором стал Фрунзе, а его заместителем — Ворошилов. В февраля 1925 г. еще одним заместителем наркомвоенмора и председателя РВС СССР был назначен Ио́сиф У́ншлихт, по роду своей службы в РВС он курировал военную разведку.

Указывают, что именно Уншлихту принадлежит сама идея ведения против Польши «активной разведки». Он предложил ее в 1920 г. в бытность членом РВС Западного фронта – где курировал особые отделы и военную разведку. В 1921- 1923 гг. Уншлихт -заместитель председателя ВЧК—ГПУ, по его предложению было создано специальное бюро по ведению дезинформации противника, что также относилось к «активной разведке». Уйдя из ОГПУ, где он что-то не поделил с Дзержинским, Уншлихт остался членом постоянной военной (военно-конспиративной) комиссии при Орготделе ИККИ. По линии Коминтерна он был отправлен в Германию, где в 1923 г. занимался организацией вооруженных отрядов и подбором кадров для будущей немецкой ЧК.

Уншлихт входил в комиссию по разбору «Ямпольского инцидента», хотя делами «активной разведки» ему кто-то поручил заняться раньше. Еще в октябре 1923 года он затребовал у начальника Контрразведывательного отдела (КРО) ОГПУ Артура Артузова информацию о бандитизме в Восточной Польше и на западе Советского Союза. Показательно, что в обзоре КРО всех «бандитов» - и коммунистических партизан на польской территории, и боевиков-антисоветчиков в Белорусской и Украинской ССР «свалили в одну кучу». Уншлихта документ не удовлетворил. Он обратился к тогдашнему начальнику 4-го (разведывательного) управления штаба РККА: «Лично. Сов. Секретно. т. Зейбот. Пришлите мне в самом срочном порядке находящиеся у Вас дополнительные данные».

Дополнительные данные были представлены. В докладе Разведупра отмечалось: "…эти неточности заключаются в отсутствии разграничений между бандами противопольскими и противосоветскими…" Под документом поставил свою подпись начальник информационно-статистической части Станислав Будкевич. (В последующем Артузов устроит чистку и расформирует всю «информационно-статистическую часть». Прим. Конс.)

Есть еще одно обстоятельство, объясняющее негативное отношение ОГПУ к «активной разведке». Напряженность на границе мешала бизнесу. Согласно принятому в погранохране ОГПУ подзаконному ведомственному акту, если кто-либо из пограничных жителей доносил агенту погранотряда о нахождении контрабанды, то оба получали известный процент от суммы, вырученной за конфискат на аукционе. Делили забавно: «пополам задержавшему и осведомителю (треть)». Вроде бы умилительно, однако, следует учесть разницу цен. У границы товары повышенного в СССР спроса, но весьма сомнительного качества, продавались дешево, нередко – в кредит. Местные жители переносили товары через кордон беспрепятственно, затем - «выдавали» героям-пограничникам, те - передавали в таможни, таможни - выставляли на аукцион. Помните, у наших коллег Ильфа и Петрова «контрабандный товар с таможни»? На аукционе цена продажи возрастала многократно: пачка дефицитной фотобумаги с 95 – 97 копеек, до 10 – 14 рублей в червонцах, пресловутая пудра «Коти» - с 9 – 10 руб. – до 54- 60 руб. за дюжину, лодзинский коверкот, «шерстяная» - из оческов, ткань на пальто – с 6 руб. до 33-34 руб. за метр. Таким образом, по подсчетам, за товар, купленный осведомителем «там» за 2400 руб. «тут» ему давали 3000 руб. премии – 600 червонцев прибыли за «ходку» для крестьянина-«челнока» огромные деньги и на шахты ехать не надо. В середине 1920 гг. Минская таможня продавала частным лицам – 56% изъятой контрабанды, Шепетовская - 85 % а Каменец-Подольская – все 99,8 %. Ай, да герои-пограничники! «Коповцы», по неведению, или, скорее, умышленно, вторглись в бизнес, налаженный вдоль всей западной границы СССР. Когда они перекрыли кислород бизнесу советских коллег и тех, кто их «крышевал» (так председатель Подольского ГПУ известный в будущем тов. Леплевский контрабандные чулки с границы возил в служебной машине, о чем по углам сплетничали сотрудники), те вынуждены были предпринять шаги и оказать давление на Разведупр, от «партизан» которого никаких доходов таможне не поступало.

Хотя, Автору и не ясно, чей заказ исполнял Уншлихт, применительно к теме рассказа интерес для нас представляет именно мнение КРО ОГПУ. По обе стороны границы «партизанили» во многом похожие люди – те, кто еще не навоевался и те, кому просто не было куда идти. Война к этому времени продолжалась уже десять лет. Она сформировала целое поколение, представитель которого, уже упомянутый Ю. Горлис-Горськый - 1898 г.р. настоящая фамилия Городянын-Лисовськый, сын офицера русской службы и шляхтянки, свои деловые способности описывал следующим образом: «Умею стрелять, бросать гранаты чтобы разрывались в воздухе, неплохо езжу на коне, орудую саблей, еще - читаю и пишу. Занятия совсем не прибыльные в мирное время».

Справедливости ради, следует указать, что польские спецслужбы также посылали на территорию подсоветской Украины боевые группы. Так 1 апреля 1925 г. на участке Могилевского погранотряда границу перешла группа отамана Гальчевского-«Орла», численностью 10 человек. Это был его пятый, последний, рейд, осенью группа возвратилась за Збруч. Яков Гальчевськый (1894 – 1943) был типичным гайдамакой. Православный шляхтич, уроженец Гуты Литынськой на Подолье, сельский учитель, офицер военного времени, штабс-капитан русской службы, он сделал себе имя как «отаман Орел». Гальчевськый успел издать два тома своих мемуаров, к сожалению, они завершаются на самом интересном для нас месте – переходом за Збруч в сентябре 1922 г. О последующих рейдах Гальчевського, организованных при участии польской стороны известно намного меньше.

Очевидно, что Гальчевский был одним из участников «прометейского» движения. Организация «Прометей» формально была создана в Париже в 1926 г. с целью объединить народы «которым в 1918-1921 гг. силой был навязан советский строй» в борьбе против СССР. Этот проект составлял основу «восточной» политики Пилсудского. Во главе организации стоял его давний соратник, один из сооснователей ПОВ «товарищ Киргиз» - Тадеуш Голуфко, запомним эту фамилию. «Прометейское» движение создавалось рукам эмигрантского Правительства УНР.

Полякам принадлежит также первенство в создании такой научной дисциплины как советология и такой околонаучной, как кремленология (это когда по положению «вождей» на трибуне Мавзолея и по очередности подписей под некрологом очередного «вождя» гадают об интригах в Политбюро – в общем то достоверно) В Варшаве был создан Институт Востока, а в Вильне – Научно-Исследовательский Институт Восточной Европы. Последний, за гранты Генерального Штаба готовил офицеров 2-го отдела для работы в диппредставительствах Польши в СССР, в посольстве в Москве и консульствах в Харькове, Киеве и Тбилиси.

В 1925 – 1929 гг. Гальчевськый также обучал польских разведчиков. С 1930 г. в рамках той же «прометейской» программы он под фамилией «Войнаровский» служил наемником в Войске Польском в 67-м полку пехоты. Всего польская сторона предложила украинцам из лагеря УНР двести офицерских вакансий, но те, ввиду своей склочности, смогли заполнить едва восемьдесят. Жертвой интриг стал и Гальчевский, вообще-то ему было обещано звание майора, но военные деятели УНР, договаривавшиеся о контракте, недолюбливали «отаманов» и оставили его ходить в капитанах. «Гайдамака» составлял немалую сенсацию в польском офицерском корпусе, все это изрядно отдавало 18 столетием и выглядело романтично, как история о Саве Чалом. По истечении срока контракта «Войнаровський» стал кадровым офицером ВП. Поляки присвоили ему желанное звание майора и назначили командиром отдельного батальона. За участие в боевых действиях в 1939 г. Гальчевськый был представлен к ордену «Виртутти Милитари».

Тайные операции на советско-польской границе дали миру еще одного блестящего автора приключенческого жанра. В начале 1920 гг. курьером польской разведки стал Сергей Пясецкий. Вполне деклассированный элемент: сын шляхтича и крестьянки, воспитанный сожительницей отца, бандит из минского гетто и ветеран белорусской армии, храбрый, с быстрой реакцией, знающий жизнь в СССР и ненавидящий коммунизм, православный, он идеально подходил для такой работы.

Пясецкий снабжал деньгами польские резидентуры-«плацуфки» на территории СССР. Ему случалось за месяц переходить границу раз тридцать, только летом 1925 г. он по собственным подсчетам прошел и проехал по территории СССР восемь тысяч километров.

Секретным оружием польской разведки стал кокаин. Этот алкалоид тропанового ряда тогда довольно широко применялся в медицине как местное обезболивающее средство при операциях в ларингологии и окулистике. Однако, он имел и иное - куда более широкое применение. В 1883 году Теодор Ашенбрандт заявил, что кокаин повышает выносливость солдат во время манёвров и рекомендовал кокаин к употреблению военнослужащим баварской армии. Отчет Ашенбрандта заинтересовал Зигмунда Фройда, тот приступил к исследованиям психостимулирующих свойств кокаина, проверяя его клинические эффекты на себе. Фройд издал статью, в которой пропагандировал кокаин как лекарство от депрессии, различных неврозов, сифилиса, алкоголизма, морфийной наркомании, сексуальных расстройств, и начал активно применять кокаин в своей психотерапевтической практике. По мнению Фройда прием кокаина вызывает «...подъём духа и продолжительную эйфорию, которая ничем не отличается от обычной эйфории здорового человека. Вы замечаете рост возможностей самоконтроля, прилив жизненных сил и увеличение работоспособности... Продолжительная и интенсивная физическая работа выполняется, не оставляя ощущения усталости. Результат достигается без каких бы то ни было неприятных побочных эффектов, характерных для воздействия алкоголем. Абсолютно никакой тяги к кокаину не появляется ни после первого, ни после последующих применений лекарства…» Под влиянием этой и нескольких последующих работ Фройда образованные европейцы подсели кокаин.

Российская революция 1917 г. дала миру такое понятие как «балтийский чай». Смесь, употребляемая офицерами в окопах, а затем и «революционными матросами» представляла собой раствор кокаина в этиловом спирте или другом крепком алкоголе. «Такая смесь является патогенетически обусловленной и пролонгирует и усиливает эффекты от приема кокаина за счет формирования специфического метаболита — кокоэтилена, который значительно лучше проникает через гематоэнцефалический барьер.» Попросту – сильнее и на дольше вставляет.

Однажды приобретя вредную привычку «товарищи» уже не могли без него обходиться, а поступал он из-за кордона. Основным производителем кокаина для российского рынка была Германия. До революции в Москве германский кокаин продавался в аптеках по рублю за коробочку. С 1922 г. в большинстве стран начали запрещать свободную продажу кокаина, а мировым производителем к 1930 гг. стала Япония, чуждая подобных сантиментов. Располагая таким товаром, польской разведке было несложно подбирать ключики к наркозависимым «товарищам», вплоть до самых верхов. Это даже стало расхожей темой советской приключенческой литературы 1920-1930 гг.

Контрабанда кокаина была и просто выгодна, даже сегодня он в Польше раза в четыре дороже, чем в Украине. Контакты с наркоманами и торговля «марафетом» привели к тому, что и сам Пясецкий, в качестве наркокурьера, крепко подсел на кокаин. Его выставили из разведки, он ударился в разбои, попался, в 1926 г. был приговорен к смертной казни, но помилован – получил 15 лет лишения свободы. Во второй части книги мы встретимся с Пясецким в неожиданных обстоятельствах.

К концу 1925 г. «активная разведка» в Польше была свернута. Если в 1925 г. было зарегистрировано 25 попыток вооруженного прорыва польско-советской границы, то в 1926 – только три. Не то чтобы местное население стало лучше относиться к польским властям, просто все устали от войны, пора было заканчивать и Юрка Тютюнныка отправили «читать лекции бандитизма» в школе червонных старшин в Харькове, также – писать киносценарии под псевдонимом Г. Юртык.

В силу перехода военной ситуации в политическую от УВО отошли многие ветераны движения сичовых стрильцив и члены Начальной Команды: Саевыч и Горбовый перешли на сторону Петрушевича, В. Кучабськый сблизился с гетьманцямы, Я. Чыж в США связался с группой «Оборона Украины». С Коновальцем остались лишь наиболее верные ему лично люди, готовые ради него превратиться из «резервистов», ожидавших какого-то «восстания», в профессиональных «жрецов-проповедников», как определяет их З. Кныш – «руководителей новых форм революционно-освободительной борьбы».

Организаторами новых кадров УВО стали сотник Юлиан Головинськый – сначала Боевой Референт Краевой Команды УВО, затем – Краевой Комендант УВО и поручик Петро Сайкевич («Белють», «Знаный»), номинально – офицер связи Коновальца, связной межу Краевой и Начальной Командами, фактически - уполномоченный Начальной Команды.

«Низы» о происшедших в «верхах» изменениях благоразумно не осведомляли. Как об этом эзоповым языком пишет С. Ленкавськый – идеолог ОУН по части «украинского национализма»: «Эти… кружки часто не знали, как себя называть. Некоторые думали, что они являются группами УВО и что им об этом никто не говорит умышленно, исходя из принципов конспирации».

В ряды Организации стали дети. Этот процесс начался еще осенью 1922 г. во время массовой саботажной акции ВО. Как пособники в ней участвовали сельская молодежь, также ученики ремесленников и школьники. Сполох 1922 г. погас и большинство отошло от организационной деятельности. Однако, некоторые остались в ВО, сначала на учете, а затем и в действии.

Специфические черты юности, прежде всего бескритичность и вера в авторитет, оказались полезными для организации, когда та переживала кризис – попросту сокращение своих кадров и их идеологическую и политическую селекцию. Как пишет пришедший в организацию тем же путем З. Кныш: «Не сказав ни слова против, молодежь подчинилась руководству и приказам старших членов и выдержала в этой лояльности до конца. Она относилась к анонимным для нее чинам из Начальной Команды иначе, не как к своим бывшим армейским командирам, которых ветераны знали, часто – даже слишком хорошо. Для тех поветовый или окружный командант не был каким-то таинственным «Хортом» или «Витром», а оставался «паном поручиком» или «паном сотником». Всех их знали по имени-фамилии, званию, местам службы и воинской репутации, к которой ветераны нередко относились критически. (В этом кроется одна из причин того, что хорошие солдаты обычно оказываются плохими подпольщиками. Прим. Конс.)

Для молодых важен был авторитет имени Начальной Команды УВО. При всей организационной конспирации каждый, кто думал что принадлежит к УВО – знал, что его Начальным Комендантом является полковник Евген Коновалец. А наиболее дотошные – даже находили его нечеткую фотографию в календарях «Червоной Калины». Этот человек никогда к ним не обращался, ни по радио, ни в нелегальных изданиях. Только озлобленная реакция врагов показывала, что он пребывает на посту и бдит. Так в действие вступало воображение и рождался миф о «великом человеке» - надувателе щек…

Олег Кандыба-Ольжыч, один из тех молодых людей, на которых должен был воздействовать имидж Коновальца, описывал его так: «Бледный, среднего роста человек, с веселыми иронично прищуренными глазами, тяжелым подбородком, и сжатыми посеревшими устами, знает, что достаточно одного его слова, что бы взорвались бомбы, загремели из рук юношей пистолетные выстрелы… Воля и уверенность исходят из его движений. Опасность и риск, вечное беспокойство… Вечная тревога за жену, ранняя правда жизни для сына. Гостиницы, кафешки, парки, встречи с ближайшими соратниками, провидныкамы краев и теренов, связными и курьерами… Конференции с одним, вторым, третьим составом участников… Временами общество пары друзей, ближайших сотрудников, которых он приобрел за долгие годы совместной борьбы и опасности… Веселые огоньки светятся в его глазах, от всей его личности исходит неповторимое волшебство большой индивидуальности. После двух-трех слов собеседник - молодой человек или ветеран освободительной борьбы – чувствует, что стоит перед Вождем».

Роман Шухевич своего Начального Командира знал лично, но ему и в голову не приходило трепаться об этом со сверстниками. Его друг – Богдан Пидгайный утверждает, что о существовании УВО они с Романом узнали от Петра Сайкевича. Этот уроженец Сенькова, повет Камянка Струмилова, был другом семьи учителя гимназии Гордынського и их свояков Бирчаков, к которым друзья нередко захаживали. Генко Бирчак был их другом, а Дарья Гордынська, о это была романтическая история!

Юношам импонировал интерес со стороны старшего (на 8 лет) товарища, офицера австрийской и украинской армий, о подвиге которого – подрыве вражеского бронепоезда, даже писали в календарях. Сегодня уже не ясно, какой армии: белой, красной, добровольческой или польской, принадлежал тот бронепоезд. Время было смутное.

Петро часто повторял, что война еще не закончена, но чтобы на нее попасть, то есть - вступить в УВО, нужно сначала заслужить доверие, показать что ты для такого дела подходишь. Пробой для Шухевича, Пидгайного и Бирчака стала перевозка оружия. Еще недавно функция «буррос» – «осликов», считалась первой ступенью посвящения в латинских бандах в США. Хотя, что там делается сегодня, в бандах «пятого уровня» автору неизвестно.

(Выше уже было сказано, что в октябре 1922 г. на конспиративном совещании представителей правительства ЗУНР и Верховного Командования УВО, состоявшемся во Львове, в помещении «Сильського Господаря» Коновалец констатировал, что количество оружия, переправляемого в Галичину через Закарпатье является мизерным.

В последующем руководитель военной референтуры Правительства ЗУНР д-р. Селезинка (отаман - майор УГА, осенью 1923 г. – весной 1924 г. глава «Полит-Коллегии» - коллективного руководящего органа УВО) передал из фонда ЗУНР на цели УВО сумму в 100 000 чешских крон - около 3350 долларов США. С наибольшей долей вероятности именно на эти – большевистские, деньги и были приобретены пистолеты «Ортгис» и патроны к ним.

Функционер УВО Антон Стефанишин-«Антон Вартовый» в своих - весьма бессистемных, воспоминаниях утверждал, что он в 1923 г. доставил из Германии в Чехословакию для нужд УВО 500 пистолетов марки «Ортгис» и несколько тысяч патронов 7,65 мм к ним. Оружие было приобретено у немцев. Хотя «Ортгисы» и предлагались на мировом рынке по 7 долларов США - дешевле пистолетов Браунинга обр. 1910 г. (10 дол. США) или «Парабеллум» (16 дол. США), их приобретение требовало сравнительно большой суммы денег – около 3 500 долларов за 500 шт. не считая патронов. Для Германии, пораженной инфляцией это были огромные деньги, за 5 долларов там можно было шикарно прожить месяц.

К какой именно производственной серии относилось закупленное оружие сегодня установить трудно. Исходя их упоминания его маркировки в ходе одного из последующих процессов: “Ортгис – Дойче Верке ин Эрфурт”, можно указать следующее. С 1921 с серийного номера ок. 15 000 пистолет получил новую маркировку. Приблизительно до № 30 000 надпись гласила Ortgies-Patent\ Deutsche Werke Aktiengesselschaft Berlin. Затем, до № 55 000 – Ortgies-Patent\Deutsche Werke Aktiengesselschaft Erfurt. От № 56 000 до № 67 000 и в переходной форме от № 67 000 до № 74 865 (когда был введён медальон с D) – DEUTSCHE WERKE AKTIENGESSELSCHAFT. WERK ERFURT\ ORTGIES’PATENT. Наконец – DEUTSCHE WERKE, WERK ERFURT (слева) ORTGIES PATENT (справа).

На дорогу до Праги Стефанышын получил паспорт на имя «Йоганн Поллак» - разумеется немецкий. «Вализы» с оружием и патронами, были погружены в багажный вагон берлинского поезда. Выйти надлежало на приграничной станции Аннаберг, затем – перенести вализы на другой берег реки Одер – в Одерберг (Богумин). Там вализы надлежало сдать «Белюню» (Сайкевычу Авт.), который повезет их в Закарпатье. Но до Аннаберга Стефанышын не доехал, он заспал и очнулся лишь, когда услышал «Герр Поллак! Герр Поллак!» Хотя до Аннаберга было еще пять станций под окнами вагона его имя выкрикивал человек «похожий не то на агента полиции, не то на представителя торговой фирмы».

- Зинд Зи «Герр Поллак»?

- Йа.

- Хабен Зи пасс?

Стефанышын предъявил. Оказалось, что надо спешно забирать багаж, так как поезд в Аннаберге надолго не задержится и идет на чешскую сторону. Пока бежали к багажному вагону – сразу же за паровозом, поезд тронулся.

- Вас хабен Зи дорт? Ваффен?

- Найн, дие Нахмашинен (швейные машинки).

Пошли в комиссариат полиции. Комиссар, по виду отставной офицер, сказал прямо.

- Что везете? Не бойтесь, говорите правду. Кто вы такой?

- Украинец.

- Из «украинише милитерише организацион»? Можете это доказать? Я буду рад вам помочь.

Стефанышын сообщил уже известный нам номер телефона в Берлине - Steinplatz 10009.

Комиссар вышел в соседнюю комнату, телефонные переговоры продлились около получаса. Все это время Стефанышын сидел как на иголках. Наконец комиссар вернулся.

- Аллес ист им Орднунг. В Аннаберге поезд задержат и выгрузят ваши вализы.

Комиссар похлопал Стефанышына по плечу.

- В этот раз все обошлось, но в следующий раз будьте на стороже. Если окажетесь в Варшаве, передавайте привет комиссару полиции Грею, вот его адрес. Он мой брат и может быть там вам полезен, как я здесь.

Когда в шесть вечера поезд местного сообщения прибыл в Аннаберг четыре вализы уже стояли на перроне, их охраняли немецкие железнодорожники –«Бефель ист Бефель». Там же дожидался и «Белюнь», прибывший из Бойтена (Бытома) со своими двумя вализами. Чтобы не торчать на платформе на виду у всех, зашли в гостиницу – пока стемнеет. Туда явились два немца, то ли контрабандисты, то ли таможенники в штатском. Они молча взяли в руки по тяжеленной вализе и пошагали прямо по путям к железнодорожному мосту, соединявшему Германию с Чехословакией. Плохо освещенный мост, пешеходное движение по которому было запрещено, прошли крадучись, немецкие и чешские стражники в это время старательно играли в карты в караульном помещении.

На чешской стороне вализы оставили в кустах и отправились в город – нанимать такси. До конечной остановки трамвая пришлось идти километра два. На вокзале «Белюнь» за довольно большие деньги нанял такси, которым и доставил груз в гостиницу. Дальше его путь лежал в Ужгород. Ясно что это был только один из нескольких транспортов – 500 пистолетов, это 300 кг. не считая патронов. Такой груз вчетвером-впятером за раз не перетащить. Интересно, что данная операция по времени совпадает с закупкой чешской армией в 1923-1924 гг. 11 510 пистолетов «Ортгис». Так и хочется предположить, что закуплено было 12 000 пистолетов…

В 1922-1924 гг. организатором переброски людей и материальных средств через чешское тогда Закарпатье в Галичину был функционер УВО сотник УГА Степан Индышевскый, брат Ярослава. В 1925 г. он выехал в УССР, поселился в Харькове, работал инспектором Совнархоза УССР, в 1931 г. арестован, покончил с собой в тюрьме.

Впоследствии Сайкевыч-«Белюнь» рассказал Стефанышыну, как происходила переброска оружия через «зеленую границу». Прикрытием послужила встреча пластунов из Ужгорода и Львова, они просто обменялись рюкзаками. Уже на самой границе Белюня перехватил польский стражник, его заинтересовало содержимое рюкзака. На что «Белюнь» чистым польским языком сообщил, что несет «немного доброй чешской сливовицы». Одну бутылку подарил пограничнику, вторую откупорил, там же под кустом и распили. Пошла легко, рекомендую, на обратном пути стражник сам вызвался нести рюкзак «Белюня», а тот даже сфотографировал, как польский таможенник несет пистолеты для УВО… Конечно, байка, но в целом все сходится. Прим. Конс.)

О доставке партии пистолетов «Ортгис» летом 1923 г. из Чехословакии в Галичину известно со слов Богдана Пидгайного. «Однажды пришел приказ. Нужно было поехать в Карпаты на Бойкивщину – забрать пистолеты и патроны спрятанные в «крыивке» (складке) на г. Пикуй. Их туда доставили из Праги. Командиром был назначен «Генко» (Бирчак). Мы без препятствий доехали до Борыни и пошли на Пикуй, гора находилась на самой границе между Польшей и Чехословаеией. Когда мы нашли «крыивку», то увидели, что весь склад оружия затек водой, а коробки с патронами разбросаны. Мы запаковали в наши рюкзаки по «кильканадцять» (более десяти) пистолетов марки «Ортгис» и свыше тысячи патронов.

Коробки с патронами сползли на дно рюкзаков и издали выглядело будто мы несем фасоль или бобы. Это было время каникул, когда контрабанда между Польшей и Чехословакией возрастала. Поэтому округа полнилась пограничниками. На счастье, под сам Пикуй подъехала на возах большая экскурсия окрестных священников и трем юношам не составило труда найти прибежище в их семьях. Во время бури мы поместили свои рюкзаки на их возах, поужинали и приняли приглашение о. Мартиновича переночевать у него в Борыне.

Тогда во Львове на всех вокзалах стояли таможенные (налоговые) посты, проверявшие продукты, которые везли в город из окрестных сел. Мешки распаковывали и на их содержимое накладывали оплату. Роман (Шухевыч) предложил, что пойдет первым и скажет, что везет немного фасоли. Если его задержат мы должны были искать другой выход. Мы видели как контролер ощупал его рюкзак, но не сказал снять его. Тогда мы последовали за Романом, мол у нас тоже фасоль. Нас не побеспокоили, так как мы были из той же группы.” Оружие и патроны, якобы, были доставлены на квартиру преподавателя гимназии Ярослава Гордынського.

Первый экзамен был успешно сдан. В октябре 1923 г. Роман Шухевыч и его на год старший закадычный друг Богдан Пидгайный (Куфа), принесли организационную присягу.

… В тот вечер Петро выдернул друзей с «бала смотриков». Такие смотрины подраставшей украинской светской молодежи устраивались в малом зале Музыкального института имени Лысенко практически каждую субботу. Особенно старались матери дочерей-подростков - пани Гордынська, Говковыч, Струминська, Федак. Одна из тетушек садилась за фортепиано и музыка Штрауса лилась не смолкая.

Роман, серьезно занимался танцами – окончил курс народных танцев у Авраменко и был способен выбивать «коломыйку» без устали, или обойти весь зал на пальцах кружась в венском вальсе. По свидетельству своей сестры «он прекрасно танцевал, любил ходить на балы, хотя не всегда имел возможность» – не было денег, а танцы были платными. Танцы развивали и координацию движений, необходимую для дальнейшего обучения рукопашному бою и фехтованию.

Наш герой пользовался популярностью у юных барышень. «Тогда я познакомилась с шестнадцатилетним симпатичным блондином Романом Шухевычем, который мне очень нравился как живой, остроумный и хорошо воспитанный юноша. Он не принадлежал к тем молодым людям, которые ведут неинтересные разговоры, переливая из пустого в порожнее. Умел также остроумно пошутить: «Оксано, прежде чем скажешь что-нибудь - посчитай до ста». «Оксана», та самая Дария Гордынська (1908 г. р.) – «брюнетка», сохранит нежные чувства к своему партнеру на всю жизнь.

Проводив «Оксану» на место, Роман переглянулся с Богданом. Воспользовавшись паузой в танцах друзья незаметно исчезли. Эта таинственность и серьезность девушку тоже привлекала. «Мне очень импонировал этот серьезный и энергичный юноша».

Было темно, под ногами шелестели опавшие листья, Петро повел друзей к собору Святого Юра. Тот был уже заперт. Остановились на паперти у центрального входа. Ввиду конспиративности присяги Сайкович вручил друзьям из оружия только по два боевых патрона, которые те зажали в правой руке, поднятой вверх. Следом за Петром взволнованные юноши повторяли присягу члена организации: быть верными украинскому народу, беспрекословно подчиняться командованию УВО, бороться за Украинскую Державу, добыть ее или погибнуть в борьбе за нее. (В меру роста известности УВО, вокруг этой организационной присяги сложился миф. Как рассказывает З. Кныш – один из боевиков УВО: «Почему-то в полиции думали, что торжественная присяга членов УВО происходила ночью под кафедрой св. Юра.» Человек, давший такую присягу, имел в глазах полиции соответствующую репутацию. Когда Кныша по всей форме начал допрашивать некий молоденький агент, это вызвало… «неистовый хохот. Оглядываюсь – полицейские комиссары Чеховськый и Билевич хохочут так, что даже за бока берутся. Растерявшийся агент встал и между ними произошел следующий разговор:

- Цо пан роби?(Что вы делаете?)

- Пржеслухую, пане комисарже.(Допрашиваю, господин комиссар)

- Кего пан пжеслухуе?(Кого вы допрашиваете?)

- Подейжанего Кныша, пане комисарже.(Подозреваемого Кныша, господин комиссар)

- Чы пан з быка спадл? Цо пан ве о Кнышу? Та то бойовец, скурвын сын, он под Юрем пржысегал. Тен скурвын сын ниц не пове, шкода часу на пржеслухане! Одставич до сонду и ходж пан лепей на каве до Залескего!» (Вы с ума сошли? Что Вы знаете о Кныше? Это же боевик, сукин сын, он под св. Георгием присягал. Этот сукин сын ничего не скажет, только время потеряете. Отправьте в суд, и идем лучше к Залесскому – кофе пить.)

Такая репутация обязывала. С другой стороны, присягу УВО приносили и в куда менее романтичных местах. Так В. Мартынець спешно присягал перед Сайкевычем... в пивоварне на Смихове…Прага, одно слово.

В 1990 г. мы также приносили подобную присягу: «Присягаю на цей хрест, прапор та зброю и вам, браття (хором – і ми тобі) бути вірним Проводові Організації, виконувати всі накази моїх зверхників хоча б загрожували мені при тому смерть чи неслава, в жодні змови з ворогами Організації не вступати. Коли я порушу свою присягу хай покарає мене Господь Бог. Амінь. Прим. Конс.)

Присяге предшествовала духовная и физическая закалка. «Надо было учить всему, начиная с того, как орудовать пистолетом» (З. Кныш) Помимо этого читали соответствующую литературу, особенно о подпольной борьбе ирландцев и поляков, о Пилсудском. Все, в том числе сам Шухевич, нарекали на писания Дмытра Донцова (Насчет его «Национализма» я с ними целиком согласен. Прим. Конс.) Зато охотно учились конспирации, стрельбе и рукопашному бою.

Под руководством «Грыця» и «Генека» молодые люди вечерами выходили на улицы Львова для «боевых упражнений» – устраивать драки с «батярами» -«гопниками». (Слово происходит от венгерского «батьар» – разбойник, так их называли австрийские полицейские венгерского происхождения, служившие во Львове. Прим. Конс.) Сначала это было нелегко, доводилось проигрывать и возвращаться домой с подбитым глазом, разбитыми носами и даже головами. Однако вскоре страх перед «гопниками» исчез, а от них научились действовать быстро и неожиданно.

Теми же педагогическими методами Шух начал формировать и свою «пятерку». «Ко мне подошел молодой пластун и тихо сказал:

- Я Шух из Филиала (гимназии ред.) Надо поговорить. Жди меня возле выхода.

- Я отсалютовал тремя пальцами и сказал «СКОБ» (сильно, красно, обережно, быстро). А он оскалил белые зубы в приятной усмешке от уха до уха, взял меня под руку и сказал вполголоса:

- Меня зовут Роман Шухевич. О тебе я знаю от «Мадярка» из твоего класса. Ты уже слышал об УВО?

- Да! Это организация наших военных командиров, которые и дальше воюют с Польшей, но из подполья.

- Хорошо, а ты знаешь, что командиры нуждаются в армии. С ним должны быть старшие и младшие ученики. Хочешь быть среди них?

- Я протянул ему руку в знак согласия.»

Кроме Василя Лабы в пятерку Шуха вошли еще трое учеников, один из них Евген Бирчак. «Мы ходили играть в кичку (футбол) на Вульке, где также учились различным «тайнам» и проходили обучение в «солдат». Кроме дисциплины сугубо военного характера он (Шухевич) учил нас продвинутой до крайних пределов осторожности, которая в будущем должна была хранить нас от польской полиции, внезапных арестов, личных обысков. Нужно было твердо знать как вести себя во время допросов в полиции и в суде. Мы умели писать шифрованные «грыпсы» и были горды тем, что «служим» в подпольной армии УВО. Спустя несколько месяцев Шух принял у нашей четверки присягу членства УВО. Она состоялась в гроте собора святого Юра. У нас дрожали руки, которые мы держали на кресте и пистолете. Следом за Шухом мы повторяли слова, отбивавшиеся эхом от низкого свода под которым стоял на коленях святой Антоний. После присяги наша пятерка разошлась в разные стороны, молчаливая, настороженная». (Пидгайный рассказывал, что кроме него и Романа в эту же группу входили Евген Бирчак и Омелян Матла. Организационный контакт с группой поддерживал Петро Сайкевич, лично или через одну из своих связных. Вскоре Матла перешел в группу другого – не боевого назначения. Шухевича и Пидгайного также пытались разлучить. Романа оставить в боевом реферате, а Богдана – назначить в политически-пропагандистский. Однако, по просьбе друзей их оставили вместе в боевой группе. Прим. Конс.)

Члены пятерки много занималась спортом. Впрочем, чтобы им заниматься – надо было сначала построить стадион. Вместе со всеми его на площади «Сокола-Батька» строил и Роман Шухевыч. Спортивные интересы «Шуха» были разнообразны: легкая атлетика (100 и 400 м с барьерами), баскетбол, волейбол, плавание, лыжи.

Для прикрытия организационной деятельности служил, основанный друзьями, туристический кружок «Туры». Уже тогда Роман действовал предусмотрительно, члены кружка носил форму «Пласта», но без знаков различия - чтобы полиция опознать не могла. «Туры» совершили три месячных похода в Карпаты. С ними Шухевыч прошел все Горганы и Чорногорские верхи, перешел Велыкый Бескыд. В Бубныщу он с риском для жизни снял со скалы австрийский флаг, водруженный еще в 1915 г. и поднял украинский.

Переходили и «зеленую границу» с Чехословакией в Карпатах – туристам с удостоверениями Татранского клуба это было не сложно, о чем мы поговорим отдельно. Для «Туров» Шухевыч заказал в Праге – Чехословакия была центром тогдашней спортивной промышленности, легкие и непромокаемые палатки. Полотнища каждой использовались как плащи для четырех человек.

Дружеские признания, сделанные ночью у костра семнадцатилетними юношами многое говорят об их духовном мире. «Однажды я лежал на берегу реки, надо мной расстилалось бескрайнее темное небо, мерцавшее мириадами звезд. В сиянии луны я увидел соловья, певшего свою песнь любви. Пахло черемухой, издалека, от села доносилось пение девчат и я примкнув глаза подумал «Это поет моя Украина». Внезапно пение соловья прервалось пронзительным тоном-писком, тот диссонансом ворвался в мою душу. Я открыл глаза и увидел куницу, слазившую со своей добычей с дерева. Я убил ее из пистолета, а маленькое, еще теплое тельце птички, долго держал на ладони. Тогда я понял, что существует зло, уничтожающее красоту, что есть большое зло, которое душит песню моей Украины…» Согласитесь, история вполне трогательна, сентиментальна и банальна. Она обычна для юноши такого типа акцентуированной личности. Однако, дождемся ее завершения. «…и надо быть сильным и упорным, хитрым и беспощадным, ибо таков закон природы… Той ночью ясным пламенем горели панские скирды, как протест против хищника, захватившего мою Украину». Так рассказывал о признании юного Романа его друг.

Стройный кудрявый юноша, блондин с большими голубыми глазами, танцор, ночами дерущийся с «гопниками», музыкант, защищающий певчих птичек, герой, в знак протеста сжигающий панские скирды, был бы для основной аудитории аниме-сёдзё - девушек от 12 до 16 - 18 лет бесспорным бисёнэн. И скажите мне, что они с Дарьей Гордынськой не испытывали взаимной симпатии!

Из ранних музыкальных произведений Романа в дружеском кругу исполнялись импровизация «Моя Украйина спивае» и боевой марш «Туров». Ноты не найдены или не сохранились.

По линии УВО Шухевич был одним из лидеров «Организации высших классов Украинских Гимназий» (ОВКУГ). Такие организации-«кружки» создавались и действовали под самыми разными наименованиями, но – в интересах УВО. Задачей организации было: готовить молодежь для обучения в украинском подпольном университете, бойкотировать польские «выши» и их студентов-«страйколомов», втягивать учеников в тайные празднования запрещенных и революционных годовщин, бойкотировать польские праздники. В этой среде функционеры УВО, в том числе и сам Шухевич, подбирали себе доверенных лиц для вспомогательной работы в распространении нелегальных изданий и сборах денег в Боевой фонд. В современной Украине ОВКУГ назвали бы «незаконной военизированной организацией».

Уже в 6-м классе Шухевич считался духовным лидером-провидныком учащихся. Плоды организационной деятельности не замедлили сказаться. Шухевича и Пидгайного исключили из филиала Академической Гимназии перед выпускным – восьмым, классом. Хотя Шухевыч считался отличником – сидел на первой парте. Постаралась свежеиспеченная школьная куратория. Да и было за что.

Ученики отмечали запрещенные украинские праздники, бойкотировали «державные» польские. В классах со стен нередко исчезали портреты польских государственных деятелей и польские гербовые орлы, а учителя отказывались верить, что те сами улетают в открытые окна… (Достаточно процитировать ряд рекомендаций из листовки «Украйинськый народе», чтобы понять – с каким талибаном бедным педагогам приходилось иметь дело. «…Отцы и матери! Пусть ваши дети идут в школу и начинают там борьбу за украинскую школу! Пусть срывают со стен ляшских богомазов и ляшскую символику, пусть вешают сине-желтые значки и портреты (украинских деятелей Ред.). Пусть вырывают из книжек все, где там про Варшаву и «ойчизну»! Не покупайте польских книжек и (книг) про Польшу! Пусть дети пишут на доске лозунги «Прочь с Польшей!», «Прочь с ляшской школой!», «Да здравствует Украина!», «Да здравствует украинская школа!» Если учитель скажет им молиться по-польски, пусть молятся по-украински. Если вообще будет обращаться к ним по-польски, пусть заявят что тут украинская земля и обучение в школах должно вестись по-украински! Пусть не отвечают ему. Во время обучения польскому языку, истории пусть дети не дают учителю спокойно говорить, пусть кричат «Прочь с ляшскими крулями и Польшей – мы хотим учить про Украину!» Когда учитель скажет петь польские песни, пусть дети поют «Не пора… Мы гайдамакы» Пусть говорят только по-украински! Если учитель будет выгонять одного ученика – пусть дети не уступают, все выступят в защиту одного. Если учитель украинец (не хрунь – соглашатель), то на уроках украинского языка дети учатся и отвечают, только перед этим пусть вырвут из книжек все, что в них про Польшу и заявят, что этому учиться не будут. В государственных школах с украинским языком обучения ведите такую же борьбу. Это не украинские школы, в них по-украински учат тому же самому, что и в ляшских по-польски. Поэтому и в тех школах пусть дети ведут себя как в польских. Пусть дети каждый день, не смотря на запрет учителя, приходят в школу и продолжают борьбу! Ведите борьбу вместе с вашими детьми! Научайте их! Заступайтесь за них! На школьном совете требуйте украинской школы, соберите вече, провозгласите бойкот учителя – поляка или хруня. Пусть никто ему ничего не продает, никто ничем не поможет, никто не пустит в свой дом. Кто не подчинится воле общины – того заставьте! Прогоните учителя поляка или хруня! Когда учитель закроет школу – откройте ее, приведите детей, и сами найдите себе учителя! Это ваша школа! Украинские девчата! Берите детей к себе и учите их за что они должны бороться, идите по домам и несите клич борьбы за украинскую школу!» Подобная прогрессивная методика обучения была введена в ряде районов Дагестана в 1990 гг. прим. конс.)

В филиале Академической гимназии преподавание «державного» польского языка, в дополнение к греческому, латыни, украинскому и немецкому, ввели в 1923/24 учебном году с подачи той же школьной куратории, призванной обеспечить единообразие учебных программ. Преподавал его некто Ливочынськый – выкрест. Ученики довели беднягу до того, что он назвал их «хамами». Класс объявил преподавателю бойкот. Дело дошло до директора Налывайка, с которым уже можно было говорить по-украински. Директор отечески назначил всем по 15 часов карцера. Однако, дело оказалось в куратории и та в конце учебного года потребовала исключить «зачинщиков» в том числе Романа Шухевыча и Богдана Пидгайного.

О том, что это была политическая демонстрация, а не обычное школьное хулиганство свидетельствует в целом уважительное отношение Шухевича к педагогам. По отзывам соучеников он слушал лекции профессоров внимательно, старался понять и запомнить сказанное, осуждал тех учеников, которые вели себя неадекватно и пытались досаждать учителям. Образовательная программа тогдашнего Шухевыча была изложена им самим Дарье Гордынськой: «Мы должны закалять спортом тело, но, что самое важное, добывать знания, учиться иностранным языкам и вырабатывать сильную волю».

Директор Академической гимназии Илья Кокорудз – впоследствии именем этого выдающегося педагога и его супруги было названо учебное заведение, принял исключенных и там они сдали матуру - получили аттестат зрелости.

Прощальная сходка пятерки Шуха состоялась в мае 1926 г. после выпуска Ганушевского. Друзья получили от Шуха новые клички и пароли для связи. «Когда Роман закончил, дружески усмехнулся и сел за фортепиано. Мы услышали его композицию «Моя Украйина спивае» и вторую, которой еще не знали - «Буря в Карпатах», она стала для нас музыкой юных дней, с которыми мы тогда прощались. Свое исполнение Роман закончил первой строчкой «Не пора», перескочил на завершение известной песни «Ой та зажурылысь Стрильци Сичовийи» (Ой не радуйся, ляше, що по Случ то – ваше. Ще вернуться тийи, стрильци сичовийи) и после сильного аккорда «задрыжыть тоди Варшава» он твердо сказал «И МОСКВА».

“Не от “икса” – а от “экса” (В. И. Ульянов-“Ленин”)

В годы ученичества Шухевича УВО была поставлена перед необходимостью решать наиболее важную из организационных проблем – финансовую.

По словам Коновальца, деньги от большевиков поступавшие траншами по 400 долларов США в месяц, были использованы правительством Петрушевича вполне традиционно - для «формирования различных аппаратов». Когда деньги кончились – «аппараты» большей частью разбежались, оставив членство на мели – организационной, идеологической и финансовой.

Да и давали большевики скупо, больше разводили. Еще 7 апреля 1924 г. Политбюро ЦК КПБУ заслушало на своем заседании (Обожаю идишизмы: а что, можно заслушать на «чужом» заседании? Авт.) информацию Полномочного Представителя ГПУ в Украине В. Балицкого о Галичине. Было принято постановление следующего содержания «Предложение Коновальца и др. (группа Петрушкевича) об их субсидировании отклонить, однако с целью их дальнейшего разложения переговоры под различными предлогами затягивать, предложить подать им подробные сведения о том, что у них есть».

Прекращение финансовой помощи, оказываемой большевиками, стало основной из причин возращения Коновальца в организацию. Та, по его словам, оказалась в “чрезвычайно трагическом положении”, “ликвидация аппарата” вызвала среди ликвидируемых “разочарование и депрессию”.

И было от чего, господа-товарищи “сенаторы” уже вполне адаптировались к новой организационной деятельности и живо обсуждали на заседаниях: как отдавать землю крестьянам – с выкупом, или без выкупа. Существование такого руководящего органа в лице “сената” – безответственных “советников революции”, “огорчало” – и это еще мягко сказано Коновальцем, нижестоящее членство. И тогда “лучшие обратились ко мне с просьбой – спасать дело организации”.

Рецепт оздоровления был найден еще Пилсудским в 1908 г., он действенен и поныне В годы межреволюционной депрессии следует собраться, преодолеть инерцию и идти брать кассу. В сущности, тогда речь шла не о банальном разбое. Основной целью “эксов” был социальный саботаж: подрыв авторитета власти, создание атмосферы неопределенности, деморализация противника, моральное оздоровление украинского общества. «Экспроприировали»-то бюджетные средства, полученные в том числе и с украинского налогоплательщика, этим деньгам следовало найти более эффективное применение.

Самым подходящим менеджером для нового и большого проекта был Юлиан Головинськый – “Гетьман”, “Дубык”, “Чыж”, 1894 г. р. поручик австро-венгерской армии, сотник УГА и армии УНР, красный командир-комбриг, член УВО, заместитель Краевого командира и боевой референт организации.

Головинськый родился 1 декабря 1894 г. на самом краю украинской земли – подразумевается, что в Меркаторовой проекции она плоская. Его малая родина – местечко Радымин между Перемышлем и Ярославом все еще оккупирована Польшей. Одному из величайших выходцев из Радымина там не установлено даже скоромной мемориальной доски. В годы войны семья Головинськых перебралась в Любачев, где мемориальная доска нашему герою также не установлена. Это выглядит так, как если бы в Кентакки не стоял памятник Джесси Джеймсу.

Начало Первой мировой войны застало Головинського в 30-м полку пехоты австро-венгерской армии. Галицийский пехотный полк Шоедлера был сформирован в 1726 г., перед войной был укомплектован на 59 % рутенами, на 31 % поляками, на 10 % - другими нациями. В 1914 г. полк входил в состав XI корпуса, 11 дивизии, стоял во Львове, командир – оберст Edmund Rabl, цвет петлиц – желтый.

Войну Головиньскый прошел на итальянском фронте. Его полк отличился в третьем сражении на реке Изонцо, в боях за Монте Сабатини 17 окт.- 3 ноября 1915 г. и был отмечен в приказе Верховного командования. В сложных условиях горной войны Головинськый показал себя «безумно храбрым и вместе с тем осмотрительным и холоднокровным бойцом». Он был неоднократно награжден. На фотографии одна из его наград напоминает офицерскую золотую медаль «За храбрость», что историкам надлежало бы уточнить. Окончание войны застало Головинського в звании поручика и в должности командира роты. Его полк в это время входил в состав 60 дивизии, переброшенной на сербский фронт. Части и соединения группы Кевеша сохраняли боеспособность дольше прочих австро-венгерских войск.

Возвратившись на Любачевщину, Головиньскый взялся за формирование там украинских частей. Сначала он был шефом штаба так называемой группы Клея, впоследствии образовавшей костяк 6-й сокальской бригады УГА. Даже на фоне прочих галыцькых частей бригада Головинського отличалась железной дисциплиной, которую сам командир насаждал твердой рукой. Рассказывали такую историю, когда усталая бригада проходила маршем у с. Гливань, а на толоке паслись свиньи, то один фельдфебель не выдержал и подстрелил свинью из винтовки. Между тем, приказ гласил: ничего не брать без оплаты и согласия владельца, так всегда поступала австрийская армия, помните у Швейка «милитаркомиссион». Темные крестьяне сунулись с жалобой на своих защитников к командиру. Головинськый назначил полевой суд, фельдфебеля расстреляли. Более всех этим были потрясены сами крестьяне, знай чем кончится – они бы никогда не посмели жаловаться... Командирами бригад в УГА были также С. Шухевыч и О. Букшованый, с которым нам еще предстоит встретиться.

30 августа 1919 г. сотник Юлиан Головинськый, со своей бригадой вошел в освобожденный деникинцами Киев. После перехода галычан из Добровольческой армии в Красную Головинськый был назначен командиром 2-й бригады ЧУГА. Вскоре среди галычан распространились слухи о том, что Антанта наконец признала право Галычыны на независимость, Петрушевич восстановил отношения с Петлюрой, а сорок тысяч галычан, пребывавших в итальянском плену, вошли в состав Войска Польского для войны с Совдепией. В это же время Сталин, как член Реввоенсовета Юго-Западного фронта одобрил решение комфронта Егорова о направлении ЧУГА на фронт. Бригада Головинського - 6 тысяч «штыков» вошла в состав 45 дивизии Якира, стоявшей на позициях в районе Литына. (Еще в сентябре 1919 г. командующий УГА генерал Тарнавськый приказал отвести части Кравса на запад с тем, чтобы пропустить через фронт войска красных – Южную группу Якира. «Галыцьки стрильци выстроились в две шеренги по обочинам дороги и таким образом – в парадном строю, пропускали проходящих большевиков. Это была 45-я дивизия советской 14-й армии.» (Литопыс Червонойи Калыны, 1933, № 9. Прим. конс.)

Инициативу мятежа взял на себя Головинськый. В ночь на 23 апреля связные от его бригады передали всем частям ЧУГА приказ о выступлении – уникальный образчик тогдашнего мировоззрения наших героев. В нем в частности говорилось «Два месяца уже прошло как Украйинська Галыцька Армия, истощенная долгими борьбами и лютой эпидемией, заключила союз с большевиками.

Большие надежды возлагали мы на этот союз. Мы верили, что он принесет нам освобождение дражайшей для нас Галычыны от польского панства, но горько в этом разочаровались. Уже сразу было видно, что союз с большевиками ведет наше стрилецтво в новую неволю – неволю жидовско-московской коммуны, а не к освобождению. Что дали нам большевики?

Разделили нашу Армию между разрозненными советско-московскими дивизиями, старшин наших частью уничтожили, частью вывезли в далекие московские лагеря, наслали тучу комиссаров.

Наша Армия как таковая уже перестала существовать для внешнего мира. Не имея никакого представительства, замолчала перед всем миром. За нее мог говорить лишь тов. Троцкий, Ленин, Нахамкес, Муралов и прочие «спасители».

А теперь вновь подошел момент, когда Украйинсько-Галыцьке стрилецтво сбросило своих опекунов и вздохнуло свободнее.

Может вновь обвинят нас в предательстве?

В предательстве обвиняло нас в прошлом году неправомочное надднепрянское правительство, когда мы перешли к Деникину. В предательстве обвинял нас Деникин, когда мы оказались над пропастью безвыходного положения в союзе с ним и необходимостью спасения были принуждены искать союза с большевиками. Обвинят нас в предательстве и большевики, за то что мы их покинули.

Но ни один щирый Украинец не посмеет обвинить нас в том, что мы предатели своего народа. Когда надо будет завести коммуну у себя, то заведем ее, но так, как мы того захотим и как этого будет требовать интерес нашего народа...

Команда Бригады все время шла за голосами дорогих ей Стрильцив. И когда увидела, что последняя доска спасения, которого мы ожидали от нашего нового опекуна, подвела – решилась на последнюю попытку освобождения.

Поэтому пусть никто из вас не колеблется, куда ему теперь идти. Наш клич теперь один: сбросить ярмо опекунов, опереться на собственные силы и бить всех врагов. Тогда только станем сильными и пробьем себе дорогу к освобождению родной нам Галычыны.

Пусть живет Самостийна Украйинська Народна Республика! Hoch und Hurra!

Командант Украйинськой Галыцькой Брыгады

Головинськый

Начальнык штабу

Erle»

Впоследствии Головинського обвиняли в том, что его мятеж вызвал репрессии против ЧУГА и фактически привел к ликвидации армии. Утром 24 апреля бригада Головинського покинула позиции и вышла к Виннице, где натолкнулась на тыловые части 45-й дивизии Якира и кавбригады Котовского. В коротком бою галычане понесли потери и отступили. На следующее утро началось наступление польских войск, завершившееся взятием Киева. 27 апреля остатки 2-й и 3-й бригад ЧУГА были окружены поляками, разоружены и направлены в лагеря для интернированных.

Головиньскый пребывал сначала в лагере Фридрихивци возле Волочыська, затем в Яливци. Бежав из последнего, он перешел в Чехословакию, где также оказался в лагере для интернированных в Йозефове. Выбравшись из него, он занялся изучением ветеринарии в Брно и завершил учебу в 1924 г. Однако, впоследствии, вернувшись в Галычыну, Головиньскый не взялся за «нострыфикацию» - признание своего диплома польскими властями, для чего требовалось сдать экзамены в каком-нибудь профильном польском «выше» и заплатить немалый сбор. Имеются веские основания полагать, что свое ветеринарное образование он так и не окончил.

В Чехословакии Головиньскый вступил в УВО. Он был ответственным за транспортировку зажигательных веществ в Галычыну. Сами вещества производили в лагере для интернированных в Йозефове, где имелся пиротехнический отдел. Перевалочным пунктом на Закарпатье был Чоп, где стояла разоруженная кавалерийская бригада, которой тогда командовал сотник Рико Яры. (Для поджогов использовали так называемые «кабли» или «цикории», изобретенные еще в мировую войну. Внешне устройство выглядело как фибровая коробочка размером с упаковку для цикория известной фирмы «Франк». Фитиль находился внутри, зажечь его можно было от папиросы, после чего коробку закрывали и ее даже можно было спрятать обратно в карман, так как срок действия химического замедлителя составлял несколько секунд, 10, 15 минут, полчаса, час, до двух суток. Такие средства служили для поджога дерева и соломы, в определенное время происходил несильный взрыв и образовывался очаг загорания. При использовании 5–7 «цикорий» пожар уже не представлялось возможным потушить. Обычно работали парами, каждый саботажник получал 5-7 «цикорий» с которыми и шел «на роботу» - палить польские поместья. Только на Перемышльщине из 150 «фильварков» осталось едва 14. Прим. конс.)

Летом 1922 г. Головинськый был послан в Галычыну с группой людей из своей бывшей бригады и заданием «ликвидировать Коновальца». Группу он оставил в горах у Осмолоды, а сам отправился на разведку во Львов к тогдашнему Боевому Референту УВО сотнику Петру Баковичу – своему бывшему командиру в 30-м полку пехоты.

Тот быстро понял, что Головиньский в ситуации не ориентируется. Оказалось, что приказ устранить полковника Коновальца был отдан ему даже не самим Петрушкевичем, а кем-то из его окружения. (Венский центр ЗУНР находился во враждебных отношениях с варшавским центром УНР и в борьбе с ним не брезговал никакими средствами. В частности, по рукам ходили письма за подписью д-ра Петрушевыча и д-ра Пидляшецького, в которых Коновальца прямо именовали польским агентом, ведущим «оплачиваемую» кампанию против «галыцького правительства». Как писал сам Коновалец: «Следствием такой кампании… стал приезд из Чехословакии одного офицера с поручением и планом лишить меня жизни». Прим. конс.)

Положение выглядело грозным, незадолго до приезда Головиньского, на Закарпатье в лагере для интернированных в Щипьорно возле Калиша был застрелен полк. Отмарштейн, соратник Коновальца по Армии УНР и УВО, участник Зымового Походу. Организаторы и исполнители убийства так и остались неизвестными. (Впоследствии б. офицеры Армии УНР полковники Роман Сушко и Чеботарев обвиняли в этом преступлении друг друга, но скорее в полемическом задоре, чем по сути. Прим. конс.)

Головиньскый был настроен приказ выполнить, но Бакович предложил ему прежде чем слепо, как он сам прежде учил, исполнять - переговорить с Коновальцем. Самому Коновальцу о цели приезда Головиньского Бакович предусмотрительно ничего не сказал.

Встреча состоялась в неприметном ресторанчике на Бернардинской пл. № 2. Совладельцем ресторана и заодно – кельнером, был некто поручик Полозов – отаман Юрко Тютюннык. Там же до апреля 1922 г. и своего отъезда в Чехословакию работал управителем и полк. Отмарштайн.

Разговор затянулся. Бакович и Головиньскый даже проводили Коновальца домой, после женитьбы тот проживал у тестя д-ра Федака на улице Сыкстуський. Коновалец, как политик, произвел на Головиньского – человека дела, большое впечатление. Распрощавшись с ним он долго молчал, затем подвел итог встрече и своему поручению: «Это не Коновальца, а тех сукиных сынов в Вене надо бы пострелять». Головиньскый и Коновалец остались приятелями до конца.

Вернувшись в Галычыну в 1924 г. Головиньскый осел в Любачеве и занялся торговлей. Но душа его принадлежала боевой работе. Головинськый редко пускался в теоретизирования, его мысль была направлена на то, чтобы воплощаться в практике, по возможности – немедленно. Думать над тем, что нельзя совершить он полагал излишним.

Своим основным заданием он почел обеспечение организацию финансами, с тем что бы снять ее с «чужой привязи». Препятствий со стороны нового Краевого коменданта УВО – Ярослава Индышевського не предвиделось. Он был занят переговорами с большевиками – о длинне той же «привязи» и для подкрепления своей позиции нуждался в громких боевых акциях.

Для начала Головинському надлежало создать концепцию экспроприации, оптимальную для галыцькых условий. А эти условия заметно отличались от тех в которых приходилось работать боевикам Пилсудского или российским эсерам. В Галычыне отсутствовал оперативный простор. Как выразился сам Головинськый «Це курнык, де пивень запие в Снятыни,а в Сокали чуты». Законспирироваться там было сложно, зато работать полиции - легко. Однако, сколь-нибудь профессиональная полиция имелась только во Львове, в провинции местные коменданты брали нахрапом.

Если в Варшаве, Вильне, Лодзи боевикам легко было скрыться в массе однородного польского и еврейского населения, а из Петрограда достаточно было выехать в Одессу что бы исчезнуть как камень в воде – это срабатывает и сейчас, то в Галычыни каждый, кто говорил по-украински автоматически попадал под подозрение или по крайней мере – обращал на себя внимание. Проведение полицейских операций, тех же облав, в географически компактной Галычыни, простирающейся вокруг Львова, как естественного оперативного центра с концентрической дорожной сетью, требовало значительно меньших усилий, чем на бескрайних просторах России.

Головинськый - сам будучи предпринимателем, понимал практическую экономику: поехал в Польшу, купил, продал, заработал сто долларов. Ему было ясно как дзен, что во избежание недоразумений с частной собственностью деньги надлежало брать только «скарбовые» (казенные). Они хранились в центральном Банке Польском, его филиалах в больших городах, также в кассах скарбовых урядов и на почтах.

Именно почты составляли самое слабое звено данной системы. Если в банках и кассах деньги лежали на месте и охранялись лучше, то на почтах они постоянно пребывали в движении. Надежной охраны на всем пути денег с почты на почту также не предвиделось.

Свояк Головинського работал в главной почтовой дирекции во Львове и за долю малую мог указать родственничку – где именно окажется та или иная крупная сумма наличности. Было у него и немало прочих знакомых, которые теперь имели дело с деньгами. Тем более, что и сами деньги стали заметно стабильнее, в Польше вместо инфляционной купоно-марки ввели твердую конвертируемую валюту – злотый, на который все поначалу – пока не началась инфляция, возлагали радужные надежды. (Золотое содержание злотого было определено в 0,1687 г. золота. Стоимость тогдашнего злотого к современному – 2009 г., можно приравнять как 1 к 15, а по покупательной способности, как 1 к 7. Прим. конс.)

Весной 1924 г. Головинськый организовал и лично возглавил «бойовый виддил», подчиненный непосредственно Краевой Команде. “Летучей бригадой” его назвали лишь впоследствии. Костяк этого примечательного в украинской истории преступного сообщества составили его соратники из 6-й бригады. Правой рукой командира стал Омелян Сенык-Грыбовськый («Милько», “Биляк” 1891 г. р. , сотник УГА), всегда улыбающийся и ничуть не заносящийся перед подчиненными, но способный и установить дистанцию в общении с ними по службе. Его заданием было планирование, подготовка и проверка акций. В отсутствие самого Головинського бригадой в деле командовал спокойный, даже суровый на вид Иван Паславськый (“Шпак” 1895 г. р. поручик УГА). Из 6-й бригады пришли также Хархалис, Рышавый, Грещак, Яцура.

Боевиками «летучей бригады» стали Мыкола Ясинськый (“Льоло” 1905 г. р.), Андрий Оленськый, Володымыр Шумськый 1900 г. р., Васыль Атаманчук 1901 г. р., Мыкола Ковалысько ( “Лоза” 1899 г. р.), Семен Букало, Дмытро Дубаневыч - 1900 г. р., Антин Медвидь (“Ревный” 1895 г. р.), Володимир Лупуль – 1904 г. р., Прокип Матийцив - 1900 г. р., Володымыр Моклевыч. Роман Барановськый (“Рыбак” 1904 г. р.), Ярослав Барановськый (“Борыс” 1906 г. р.). По социальному составу в этой команде “молодых стрелков” преобладали гимназисты, студенты «вышей» и выпускники учительских семинарий. Конспирация была поставлена хороше, далеко не все члены “бригады” знали друг друга и своего командира по именам и имели представление о местах их пребывания.

Антин Стефанышын так вспоминал о своем пути в «Летучую бригаду»: «Приехал я во Львов и пошел на связь к проффесору Тымошу Белостоцькому из «Сокола-Батька» при Руськой улице. Пришлось подождать пока он свяжется «с кем нужно», Вскоре явился человек, неразборчево пробурчал под нос фамилию – впоследствии я узнал, что это был Нестор Яцив, связной к Краевому Коменданту. Оказалось, что со мной будет говорить сотнык Урбан – делегат Начальной Команды. Им оказался знакомый мне по Берлину Омелян Сенык-Грыбовськый. Куда делась его прежняя сердечность, от него веяло холодом, говорил со мной, как равнодушный старший по званию начальник с незнакомым ему подчиненным. Несколькими словами сообщил о положениидел: Краевым Комендантом теперь (в 1925 г. Авт.) Юлько Дубык. Я встречусь с ним завтра. Урбан вызвал связного что бы тот отвел меня на переходную конспиративную квапртиру, служившую для ночлегов.»

При выборе людей Головинськый исходил из того что, следует заканчивать с играми в «революцию», в том числе и для того что бы придать своей особе популярности у дам – что было и остается немаловажной побудительной причиной многих дурацких поступков. Он полагал, что для соврешения такого революционного акта как экспроприация пригодны только избранные. Это должны быть храбрые спокойные и холоднокровные люди, идущие на дело не из соображений ложно понятой юношеской романтики, а для реструктуризации революционного долга. Они должны быть отлично вышколены: владеть оружием, совершать долгие марши, переносить голод, жажду, бытовые неудобства, быть выносливыми физически и психически.

Вместе с тем Головинськый не переоценивал качества наличного человеческого материала, не ожидал от своих подчиненных слишком многого, поэтому и не разочаровывался в них. Он не раз удивлялся, и тому есть свидетели, как среди безвылазной галыцькой нужды можно вызвать дух национальной идейности и распалить огонь самопожертвования. Это противоречило его жизненному опыту. Да, каждое революционное движение овевается духом романтики, но эта романтика может навеиваться только в условиях благополучия – от сытости. А украинский национализм рождался среди бедного, социально неполноценного народа, эксплуатируемого инородцами до крайних пределов.

Одним из лучших и вместе с тем – типичных боевиков “Летучей бригады” Зыновий Кныш считает Мыколу Ясиньського – “Льольо”. Так как этот человек удостоился-таки своих “пяти минут” славы, о чем ниже, присмотримся к нему поближе. Родиной Ясиньского был “Бельведер” – не варшавский, а предместье Станислава. Райончик вроде Замарстынова в тогдашнем Львове – жизненная среда обитания эдаких Каролькив, Тоськив, Яськив, а попросту - местных “батяров”-гопников. Без разницы своего происхождения и конфессиональной принадлежности вся эта публика, как их называли – «киндеры», пользовалась одним жаргоном и имела схожую репутацию: людей веселых, готовых и выпить и подраться – ужаса для окрестных хороших семейств. Этот налет “батярства” сохранялся даже после гимназии или университета, хотя и носил уже скорее характер неугасимой жизнерадостности – в роде репертуара анекдотов из городской жизни и песен под аккордеон и губную гармонику. (You Tube см. «Ah, te baby» и прочие подобные. Прим. конс.)

Кто и почему окрестил Мыколу “Льольком” и как он вообще попал в УВО можно только предполагать. Он окончил гимназию в Станиславове, где подружился с братьями Барановскими, однако. документы в университет не подавал. Какое-то время пребывал в Чехословакии, откуда вернулся нелегально, так как польский консул в Кошицах отказал ему во въездной визе –и как оказалось, был совершенно прав.

Вероятно, в “Летучую бригаду” Ясиньского втянул Роман Барановский, с которым он дружил до самого конца. Там он очень скоро создал себе репутацию “самого отважного типа из всех известных автору боевиков того времени” (З. Кныш). Среднего роста, хороше сложенный, но стойный блондин, спокойный и владеющий собой, никогда не рвущийся вперед, но и не отстающий, “Льольо” быстро обратил на себя внимание Головиньского и участвовал практически во всех экспроприациях бригады.

Слабость “Льольо” была очевидна и понятна – такому хотелось блеснуть на родине, среди своих. Поэтому, не смотря на все запреты и правила, он внезапно обьявлялся в Станиславе на местном “Корзо” (ul. Sapieżyńska, Sapieżyńskagasse, теперь – ул. Незалежности) с руками в карманах плаща, где лежали два снятых с предохранителя “Штайера”, прогуливался пару раз туда-сюда по центральной улице и исчезал. Удовлетворив свое тщеславие “Льольо” покорно выслушивал Головиньского – кому другому “Юлько” бы и по “циферблату” сьездил, и послушно впрягался в боевую работу.

Полиции эта его слабость тоже была известна, но попыток арестовать его на Корсо она не предпринимала –возникни необходимость сделать это можно было куда менее драматично - без перестрелки на глазах знакомых, от чего бы “Льольо” не отказался. Так впоследствии и сделали, но до этого было еще далеко – надлежало установить кто стоит за серией разбойных нападений.

Единственным преимуществом над противником в лице правового государства, каковым была тогдашняя, еще не «санационная» Польша, Головинськый считал внезапность и свободу маневра. Достигнуть этого можно было только путем конспирации – пока личный состав бригады не попал на подозрение полиции.

Тот кто вошел в боевой реферат должен был разорвать связи с украинской средой. Жить приходилось у поляков или евреев, так Мыкола Ясинськый пользуясь имененем «Кароля Лещинського» поселился у пожилой хозяйки-польки. Не следовало читать украинские журналы и газеты, посещать украинский тевтр, даже украинскую церковь. Разрешалось только посещать вполне интернациональный синематограф. Нельзя было писать и получать письма, даже флиртовать с украинками, впрочем польки или еврейки были тогда не в пример эмансипированее. Ходить в гости друг к другу также было запрещено. За невозможность или нежелание вести подобный образ жизни Головинськый без церемоний выставлял из бригады, не один за нарушения получил «по циферблату». О требовательности Головинського свидетельствует такая история, когда поручик Меркун – его любимец и старый приятель из 6-й бригады, на 15 минут опоздал на «акцию», то в наказание командир погнал его пешком из Львова в Станиславив. А потом – обратно.

Для более глубокой конспирации Головинськый в перспективе планировал перенести поле деятельности бригады в коренную Польшу. Охотнее всего он поселил бы своих людей в Люблине и оттуда вызывал на дело. Свое внимание он сконцентрировал на таких городах как Варшава, Лодзь, Краков: в них концентрировалось большое количество приезжих, там было проще затеряться в толпе.

Боевики избранные для совершения того или иного экса, сьезжались в назначенное место и после нападения немедленно разьезжались. При необходимости к ним присоединялись местные боевики хорошо знавшие местность. В каждой округе и поветовой команде имелись свои боевые референты со своими референтурами, состоявшие на связи с Головинськым.

Большое внимание уделялось организации алиби на время работы. На тогдашней польской фене – «тюремной говирке», это именовалось «ставить левые столбы». Лучшим считалось алиби, построенное на введении свидетелей в заблуждение. Мыкола Ясинськый в таком случае обычно переставлял стрелки часов назад, так что хозяйка потом искренне уверяла полицию, что ее квартирант в означенное время был дома. Выглядит наивно, но в то время – еще без радио и телевизора с их фиксированными программами, отношение ко времени и часам было иным. Люди носили и ставили дома часы для парада, а время считали по старому – от захода до восхода солнца, разделяя световой день на «до полудня», «после полудня» и «вечером». Во всяком случае, Ясинському такое алиби на суде помогло.

«Ликвидация» - отступление с места совершения нападения считалась не менее важной частью операции, чем само нападение. Намеченным для отступления маршрутом командирам групп и проводникам надлежало заранее пройти дважды: днем и ночью.

Отдельно следует сказать об оснащении боевиков. Каждый был вооружен двумя пистолетами. Ввиду недоступности тогда приборов для бесшумной стельбы, о них только писалось в наставлениях УВО 1930 гг. и то – применительно к винтовкам, в деле старались использовать оружие калибра 7,65 мм, обычно «Ортгис» или «Браунинг» обр. 1910 г. Эти пистолеты стреляли не так громко, как крупнокалиберное оружие, а раневое действие тогда считалось второстепенным – о нем мы поговорим подробнее, когда перейдем от экспроприаций к аттентатам.

Второй, крупнокалиберный пистолет, обычно «Штайер» М 1912, «Парабеллум» П 08, или «Маузер» К 96, предназначался для обороны. Мощноное дальнобойное оружие с высокой огневой мощью вполне соответствовало концепции Defensiv-Pistole, рожденной опытом Первой мировой войны. Патронов к обеим пистолетом брали изрядное количество, не мене чем по 50 штук к каждому. Не забывали и по паре запасных магазинов и обойм (Австрийские пистолеты, как и «маузера», имели обойменное заряжание. Последние считались в УВО «очень хорошими и надежными». «Прим. конс.) Подробнее об оружии будет упомянуто в описаниях отдельных нападений.

В снаряжение боевиков входили также «прецизионные швейцарские часы лучшей марки», буссоли (компасы! пер.) и карты. Боевики заказывали себе качественную обувь – горные ботинки-«бергштейгеры». Их носили с шерстяными высокими носками толстой вязки, обязательной была и пара запасных носок. Паек состоял из сухой колбасы, «таблычкы чоколяды», плоской бутылочки коньяка и лимонов, последние использовались не как «закусь», а для утоления жажды на марше. По опыту работы стали брать с собой и перевязочный материал.

Техника боевой работы созданная Головинськым стала собственностью организации, ее почерком. Эти приемы использовала УВО, а затем и ОУН до конца существования старой доброй Польши.

Чудо на Марийской площади

Начнем с покушений. Данный жанр боевой работы не был типичным для почерка Головинського, можно сказать, что кровопролитие его не привлекало, хотя и не пугало. Однако, появление во Львове очередного – второго, Президента Речи Посполитой выглядело достаточно провокационным, чтобы им не воспользоваться.

Предыдущего – первого Президента Речи Посполитой Габриэля Нарутовича, избранного в Сейме в пятом голосовании большинством в несколько голосов поданных от партий национальных меньшинств, уже спустя десять дней после избрания порешил террорист-одиночка из «эндеков». Ожидая исполнения приговора он писал трактат об искусстве…

Президентом спешно был избран давний – по ППС, соратник и друг Пилсудского - Станислав Войцеховский. Собственно, его и забаллотировали в пятом туре голосования. Трудно представить себе более разных людей: Войцеховский наивно и искренне верил в народ польский, Пилсудский его в грош не ставил, Войцеховский вставал в шесть и ложился с курами, Пилсудский вставал поздно, работал и заседал ночами. Единственное, что обьединяло обоих как государственных деятелей это искреннее и глубокое презрение к юридическим формальностям.

Писали, что в Речи Посполитой вряд-ли нашелся бы человек довольный избранием Войцеховского, хотя лично ему предъявить было нечего, кроме того, что президентом он не выглядел. Старик во всем себе отказывал, стремясь сберечь народные деньги, наивно полагая что так и должен вести себя президент демократического государства. В частности, он отклонил покупку во Франции трех карет «скорой помощи» для президентского кортежа.

УВО решила воспользоваться ситуацией. Тем более, что предыдущий визит во Львов «начельника паньства» Юзефа Клеменса и т. д. Пилсудского, заложил хорошую традицию покушений. А президент Войцеховский также ехал открывать Тарги Всходне. При правильной подаче это могло бы стать брендом выставки: «увидеть Тарги Всходне и умереть». Больше-то смотреть на них было нечего. Польская попытка создать ВДНХ откровенно не удалась, так как на «ярмарке проб и образцов» по старой памяти еще пытались что-то продавать – тогда как надо было только демонстрировать «достижения»…

Общее руководство покушением взял на себя Головиньскый – как заместитель Краевого Коменданта (Ярослава Индышевського), а непосредственной организацией занялся Омелян Сенык – боевой референт. Следовало извлечь опыт из неудавшегося покушения Федака и найти иной, более эффективный метод.

Сенык дал химику организации Теодору Яцуре задание – изготовить две мощные бомбы и держать их в запасе. Яцура прежде взрывных устройств не изготовлял – только зажигательные для актов саботажа. Однако, пребывая несколько месяцев в одиночке тюрьмы «Брыгидкы» по делу о покушении на Твердохлиба, он имел достаточно досуга, чтобы обдумать подходящую конструкцию. Теперь Яцура перенес своб лабораторию из Львова в родное село Честыне и занялся экспериментами. Ему пришлось испытать более сотни моделей СВУ, прежде, чем он убедился в эффективности своего решения и его безопасности для пользователя.

Преимущество ручных гранат ударного действия над гранатами с временным замедлителем понятно каждому, кто сталкивался с обеими. Первая взрывается при падении, вторая может откатиться, ее еще можно успеть отбросить или укрыться от взрыва за время горения замедлителя, а это 3-4 секунды. Однако, ударных запалов для ручных гранат фабричного производства тогда еще не производили, их приходилсь изготовлять самому. В сущности Яцура использовал классическое решение Кибальчича, слава ему (!).

Всюдобойный ударный запал Кибальчича, слава ему (!) по своей эффективности опередил запалы военного образца на многие десятилетия. Однако, при всем совершенстве он оставался штучным изделием ручной сборки. Поясним на примере. Яцура изготовлял метательный снаряд по классической технологии, принятой у социалистов-революционеров. Корпус бомбы состоял из двух жестяных цилиндров, концентрически вставленных один в другой. Внешний цилиндр был наполнен взрывчатым веществом – о нем ниже. В него выходили стандартные капсюли-детонаторы № 8, установленные радиально в стенках внутреннего цилиндра. С учетом качества ВВ Яцура предусмотрительно установил их целых пять штук.

Внутренний цилиндр служил вместилищем для запала. Для инициирования капсюлей-детонаторов использовалась смесь хлората поташа с сахаром, на которую воздействовала серная кислота. Кислоту помещали в стеклянную ампулу U-образной формы, снабженную грузиком. При падении снаряда грузик ломал ампулу, кислота воспламеняла смесь, детонаторы срабатывали, раздавался взрыв, повергавший очередного сатрапа или даже самого тирана. Все просто, но – только на бумаге. Неправильно сделанная бомба могла сработать – и нередко срабатывала, при снаряжении или переноске, даже – от инерции замаха метателя.

Искусство «техника» стояло в том, чтобы подобрать такие решения, которые делали самодельное взрывное устройство пригодным для применения. Предметом экспериментов Яцуры стал все тот же временной замедлитель. Он рискнул заполнить трубки капсюлей смесью хлората поташа с сахаром и подпрессовать ее. В трубке она горела со скоростью пол-сантиметра в секунду – значительно медленнее, чем просто насыпанная, Исходя из длины трубки Яцура получил желательное замедление в три секунды – полтора сантиметра прессованной смеси. Это было чертовски опасно – так заполнять гремуче-ртутный капсюль-детонатор...

Оставался еще выбрать взрывчатое вещество. Здесь нас ожидает небольшая взрывотехническая загадка. Одну из бомб Яцура снарядил «мелинитом», другую – «экразитом». Написать так это все равно, что сказать: одну – тротилом, другую – тринитротолуолом. «Экразит», он же «мелинит», он же «шимоза», представляет собой одно и то же взрывчатое вещество – тринитрофенол или пикриновую кислоту. Ввиду простоты изготовления в лабораторных условиях его все еще используют в террористических целях.

(По мощности тринитрофенол примерно равен тротилу, хотя несколько более чувствителен. Это крайне грубое определение необходимо что-бы ввести читателей в суть проблемы. Взрывчатые свойства тринитрофенола зависят от его плотности: насыпная плотность порошка составляет 900—1000 кг/м3, при прессовании плотность возрастает до 1630 кг/м3. При плотности 0,97 г/см3 скорость детонации достигает около 5000 м/сек, при плотности 1,6 г/см3 – 7200 м/с. Можно сказать, что порошковый тринитрофенол будет в полтора раза слабее, чем прессованный или отлитый из расплава. В этом вероятно и состоит «загадка» Яцуры. Прим. конс.)

С его слов «мелинит» УВО приобретала с польских складов и было его «вдоволь», а «экразит», которого было «в обрез», как мы уже знаем и скоро узнаем еще - поступал из Германии, через Данциг. То есть, речь идет о ВВ французского и австрийского производства. Эта разница сыграет свою роль в дальнейших событиях.

Так как визиту президента наверняка бы предшествовали задержания всех «политически подозрительных» лиц во Львове, для исполнения покушения было решено привлечь боевиков из провинции. Из Перемышля вызвали Теофиля Ольшанского (1905 г. р. боевик УВО), из Станислава – Мыколу Ясиньского.

Сохранился рассказ Ольшанского. «Вышли на какую-то улицу под горой, подошли к каменной ограде, позвонили. (Квартира Организации по ул. Убоч № 4 также будет упоминаться в дальнейшем – запомним ее. Авт.) Открыла монашка, молча впустила нас, показала на дверь дома стоявшего во дворе. Вошли в небольшую комнату с двумя кроватями и столом посередине».

С каждым из боевиков отдельно говорили сначала Сенык, затем Головиньскый. Обоим разъяснили потребность и политическое значение покушения. Его исполнение было представлено как дело вполне добровольное – не связанное приказом, или каким-либо моральным давлением. Взвесили и риски. При всей опасности такого дела у покушавшихся оставался реальный шанс затеряться в толпе, когда та, после взрыва, обратится в паническое бегство – если прежде не убьет взрывом бомбы.

Девятнадцатилетний Ольшанськый, по матери происходивший из козацького рода с Надднипрянщыны, был настоен оптимистически. «Не боюсь ляхов и хочу выполнить это покушение. И учтите, меня еще не поймали и не осудили. Я уверен, что как в прошлые разы, так и теперь как-нибудь выкручусь».

С обоими боевиками Яцура провел на Кайзервальде тренировку по метанию камней примерно такой же массы как бомбы. Бросать следовало плавно, без резкого замаха - чтобы запал не сработал от сотрясения, по крутой навесной траектории над головами зрителей, из-за их спин.

Так как при броуновском движении толпы, глазеющей на визит, едва ли можно было удержаться на одном месте - на углу улиц или у фонаря, каждому метателю был выделен отрезок маршрута кортежа президента в месте, которое он на своем пути не минует. Их наметили Головинськый и Сенык. Первый метатель должен был стоять там, где улица Коперника выходит на Марийскую площадь, второй – шагах в ста пятидесяти направо в сторону Академической улицы.

Первым должен был попытать счастья Ольшанский. Если у него не получится метнуть мелинитовую бомбу меньшей мощности, или он не попадет в экипаж, то работу предстояло доделать Ясиньскому, вооруженному экразитовой бомбой большей мощности.

Бомба Ольшанского имела небольшую массу, выглядела как консервная банка, обернутая в коричневую бумагу. Ее следовало нести на руке, прикрыв плащем. Уронить было нельзя ввиду чувствительности запала.

Каждый боевик имел также пистолет для того чтобы завершить дело если Войцеховский переживет взрывы и если в сумятице представится возможность выстрелить. Ясиньский выбрал крупнокалиберный «Штайер», а что касается Ольшанского: «На столе лежали разные револьверы и пистолеты. Сенык дал мне один – почему-то он мнен не понравился, хотя меня и уверяли, что это очень хорошее оружие. («Ортгис»? Авт.) Что-то меня подтолкнуло попробовать – едва я дослал патрон в ствол, как он выстрелил. Плохое оружие, несоответствующий предохранитель и слишком легкий спуск». (Ольшанский совершенно прав оносительно требования устойчивости механизма оружия к стрессу. В покушении на Гейдриха один из стрелков столь поспешно рванул из плечевой кобуры пистолет «кольт» калибра .380 АСР – их в SOE предпочитали ввиду «пригодности внутрикуркового ударного механизма для стрельбы из кармана», что ранил себя в руку. Почему, вас, дураков, и учат – не досылать патрон в ствол заранее. Прим. конс.) Сам Ольшанский выбрал «другой, бельгийской марки, испытал – масса как раз мне по руке. Вложил его в карман и подвязал поясом» Вероятно, речь идет о «Браунинге» М 1910.

Оба боевика заранее внимательно изучили место покушения, ознакомились с пересечениями улиц, с такими немаловажными обстоятельствами как направление откуда светит солнце, и какими подъездами и дворами можно перейти на соседние улицы.

В день покушения - пятницу 5 сентября 1924 г., Яцура привез боевиков трамваем к главпочтамту, в одной из подворотен по ул. Коперника выдал обоим бомбы, прошел вперед, останавливаясь на указанных им местах и отправился в молочарню на ул. Чарнецкого – дожидаться результата.

Место указанное Ольшанскому показалось ему неудобным – хотелось не только убить Войцеховського, но и сделать это так что бы видело как можно больше людей, благо, маршрут президента был описан в имевшейся у него газете «Век новы». Он выбрал другое место – на самой площади у кафе «Де ля пе». Выбор Ольшанского имел далеко ведущие политические последствия. Это кафе, с французского - мир, покой, помещавшееся в доме № 6/7, у львовян было известно под прозвищем «де ла пейс», так как служило местом собрания преимущественно еврейской публики, горячее обсуждавшей там свои дела за бесконечными «водичками с соком». Выручки с этого было что кот наплакал, впрочем, из-за высокой арендной платы все льввские кафе не отличались рентабельностью.

Ожидание показалось покушавшимся долгим, хотя по часам Яцуры прошло всего полчаса. Наконец, крики «Нех жие!» оповестили о приближении Войцеховського. Президент ехал в открытом экипаже запряженном шестеркой лошадей, он стоял, держа цилиндр в руках и кланяясь на все стороны седой головой. Впоследствии оказалось, что именно цилиндр запомнился львовской публике, свидетель на суде будет говорить о «сивом пане в банячку». Экипаж окружал эскорт шволежеров, сверкали обнаженные сабли. Кортеж въехал на Марийскую площадь со стороны ул. Коперника.

Со своей позиции от уличного фонаря Ольшанский метнул бомбу по крутой параболе высоко над головами зрителей, целясь между лошадьми и каретой. Она упала под ноги второй паре лошадей, «очевидцы» впоследствии рассказывали будто даже конь задел ее копытом. Бомбу заметили еще в полете, толпа отхлынула назад, Ольшинский был зажат людьми и оставался на месте. Когда дорога стала свободна он заметил бомбу мирно дымившуюся на брусчатке. Будь у него вторая бомба – дело можно было бы завершить сейчас… Но пока он доставал пистолет из кармана подвязанного поясом – экипаж повернул назад в улицу Коперника. Побледневший Войцеховськый не отрываясь смотрел на бомбу, дымившуюся на брусчатке, он так и не одел цилиндр на голову...

Полиция бросилась запирать «брамы»-входы в дома и проверять документы у подозрительных» прохожих. К Ольшанскому решительно направился полицейский. Он сообразил достать часы, даные ему Сеныком – прикрыл ладонью брелок с галыцькым львом и вежливо произнес «тшеця годзина». Старый трюк отвлечения внимания удался, полицейский махнул рукой и отошел. Ольшанский пристроился к каким-то барышням, горяче обсуждавшим происшествиее – трюк тоже испытанный и не спеша удалился.

Второй боевик – Мыкола Ясиньскый находился всего в каких-нибудь ста шагах, на тротуаре Марийской площади в сторону Академической улицы. Однако, кортеж не продолжил путь, а повернул назад, какие-то уроки покушения в Сараево все же были усвоены. Войцеховского кружной дорогой доставили в его резиденцию в воеводском правлении.

Как бесновался Головиньскый ругая Яцуру может представить только человек служивший в советской армии в ее колониальных частях – на восток от Урала и на себе испытавший справедливый гнев отцов-командиров. В сильно смягченной форме и без эпитетов мнение Головинського сводилось к «нездара», «недбалюх» и «незнайко». Сенык, сохранявший большую выдержку, приказал Яцуре идти домой и спустя несколько часов быть на том же месте. Предстояло дожидаться решения Краевой Команды УВО – дело пахло организационным судом.

Вернулись «отцы-командиры» уже в совершенно ином настроении. Из вечерних выпусков газет следовало, что бомбу осмотрели эксперты-пиротехники и признали ее «хотя и простой, но мастерски сделанной». Отметили и пять капсюлей вместо одного. По их компетентному мнению, взрывная сила устройства должна была быть «страшной», только чудом Матери Божьей, именем которой названа площадь, можно было объяснить, что бомба не сработала, хотя капсюли и взорвались.

(Матерь Божья была милостива и милосердна к львовянам и это после того, как ее мраморную мтатую, установленную на площади, в 1904 г. «подвинули» ради памятника Мицкявюцусу.Тогда во Львове горько шутили «Посунься Матир Божа, бо Мицкевыч йиде». Прим. конс.)

Головинськый заметно подобрел. Яцура запомнил егго слова: «Не надо нам второго покушения, кто знает, может оно и к лучшему, что так случилось. Мы достигли намеченной цели без каких-либо человеческих жертв. Аттентат на президента планировался как политический протест украинцев, мы совсем не хотели бойни многих людей. Уже имеются первые отзывы иностранных СМИ, наш протест действием против польской оккупации дал результат».

Легко понять Головинського не желавшего смерти безобидного старика с неразвитым навыком общения. Ему –фронтовому офицеру, не нужно было ничего никому доказывать, а себе он уже все доказал. Время честолюбивых юношей, полагавших утвердиться на крови, прийдет позже. Хотя, справедливости ради, следует указать, что легко быть милосердным террористом при таком низком пороге чувствительности общества. Ведь «бомбы против аппарата угнетения мы бросаем в сознание масс». Сегодня, даже взрывы в метро не способны до этого «сознания» достучаться. Чем же вас, сволочей, проймешь…

Что касается самого Войцеховского, то преподанный урок он усвоил – по своему. Когда 7 мая 1925 г. президент отправлялся из Варшавы с визитом в Краков, то согласно церемониалу, на перроне вокзала был выстроен почетный караул. Войцеховский принял рапорт командира караула, а затем спосил того – знают ли солдаты религиозные песни? Узнав, что да – попросил исполнить. Командир не растерялся и почти двадцать минут – до отправления поезда, с вокзала возносились нестройные гимны во хвалу Господа… Спустя год Пилсудский свергнет старого друга в ходе почти бескровного – погибнет менее трехсот человек, военного переворота.

Причина почему взрыв не произошел открылась уже на следующий день после покушения. Оказалось, что помощники Яцуры обе бомбы, мелинитовую и экразитовую, для верности хранили в печи, обернув в промасленую бумагу и засыпав сухим пеплом – все по инструкции. Но сам дом стоял на сыром месте и всего за одну ночь гигроскопичный порошок мелинита успел отсыреть. Литой экразит был гораздо менее чувствителен к влажности.

Покушение во Львове было для Варшавы не ко времени – едва убедили доверчивую Лигу Наций в том, что в Галычыни наступило «полное успокоение». Выход нашелся сам собой – свалить все на евреев и «руку Москвы». На месте покушения, у кафе «де ля пейс», бдительная полиция арестовала еврея Станислава Штейгера. На него указала хористка или балерина львовского Большого театра Пастернак, мол, она видела как тот метнул бомбу.

Свидетельница выглядела очевидной истеричкой, но полицию это не смутило. Не смутило и суд. Следствие по делу о покушении вел судья окружного суда Рутка. Ему дали понять, что следствие следует вести по линии Штайгера, эндеки, позиции которых были во Львове сильны, намеревались использовать это дело для «генеральной расправы с жидами». Такое направление следствия обеспокоило еврейскую общину Львова, затем еврейское меньшинство Польши и наконец – мировое еврейство в целом. Опасались погромов. Штайгера надлежало отмазать. Путь для этого был очевиден.

Говорят, что защита подкупила некоего Мыколу Мыкытына, тот письменно обвинил коммунистов Степана Панкевыча и некоего слесаря Фидыка. Ввиду открывшихся новых обстоятельств во Львов направили из Варшавы уже известного нам подинспектора Юзефа Пйонткевича и группу агентов с тем что бы дознание шло вполне независимо от местной полиции. Пйонткевич со своей стороны вручил Мыкытыну еще 500 злотых, предложил ему паспорт на имя Яницького и даже обещал место в варшавской полиции. Но, новое направление следствия развить не удалось ввиду последовавших событий.

После покушения Ольшанский скрылся в Германию, где еще 2 октября 1924 г. явился в комиссариат полиции в Бреслау и сделал заявление, что это он совершил покушение на Войцеховського. Обычно, всякая здравомыслящая полиция относится к подобным заявлениям скептически, также отнеслась и местная. Ольшанского осудили за незаконный переход границы и приговорили к штрафу в тридцать марок. Пока из Берлина пришли деньги на дорогу беднягу из жалости подкармливал тбремный сторож и даже пускал ночевать в камеру. В Берлине Ольшанский занялся сдачей экзаменов на аттестат зрелости.

Когда следствие пошло по ложному пути Ольшанский еще раз – 24 ноября 1925 г. сделал признание, но уже в Берлине комиссару полиции Вайкелю о том что покушение на Войцеховського совершил он по приказу Краевого Коменданта УВО и своего непосредственного командира.

Этому второму признанию предшествовала встреча в «Румынском кафе» в Берлине между полковником Евгеном Коновальцем и посланником некой «организации американских евреев». В каковой роли выступил Яков Оренштейн «украинский еврей» из Коломыйи, владелец издательства «Галыцька Накладня» и издатель украинских книг. Он также проживал в эмиграции в Лейпциге. Оренштейн предложил Коновальцу, «не от своего имени, а как посредник», следующее: 1. УВО публично заявляет, что это ее член и по ее поручению мовершил покушение на Войцеховського. 2. Такое же заявление делает и сам покушавшийся. 3. Еврейские организации гарантируют ему выезд и поселение в Америке, а УВО получит соответствующую денежную помощь.

Сделав ожидаемое заявление Т. Ольшанськый выехал через Голландию на Кубу. В 1927 г. «Украйинськый революционер» - орган ЗУНРО, со ссылкой на американскую газету «Народное слово» от 18 ноября 1926 г. сообщил, что «известный аттентатчик на лядського президента» что бы не умереть от голода на Кубе обратился к американским украинцам с просьбой о помощи. Те собрали ему… 37 долларов. Затем Ольшанский оказался в Гондурас, там вступил в армию и дослужился до полковника. После очередного переворота был вынужден бежать из страны. Жил в Нью-Йорке. Чикаго, Детройте, занимался резьбой и живописью, нуждался.

Провал «дутого» дела Штейгера, который был оправдан судом присяжных под ликование толпы соотечественников - в тот день к суду было не пробиться, стоил карьеры нашим знакомым комиссару Кайдану и инспектору Лукомскому, да и самому судье д-ру Рутке. Так как уволить его было нельзя, то беднягу - при ранге судьи окружного суда, назначили в поветовый уголовный суд низшей инстанции. Подинспектор Пйонткевич вернулся в Варшаву, а его подручного – агента Юзефа Цехановського 28 июля 1925 г. на улице Львова застрелилил коммунист Нафтали Ботвын (1905 – 1925). Око за око. Личность покушавшегося могла бы послужить образцовым примером для преступной и бредовой нацистской пропаганды – стоило бросить хоть один взгляд на это изуродованное нездоровой наследственностью создание. Нафтали «бил восьмим ребъёнком в семье», отца не помнил, ходить начал в шесть лет… Профессии не имел, что не помешало ему в 1921 г. вступить в профсоюз, последнее место работы перед арестом — сапожник. Идеологические убеждения, а также тяжелая форма туберкулеза и осознание неминуемой скорой смерти, повлияли на принятие им решения совершить акт террора. Полагаю, семье потом неплохо платили по лини МОПР, на сапогах он бы столько не поднял. Перед покушением Ботвын стал членом КПЗУ. Отвечая на вопрос суда о том, как он стал коммунистом, Ботвын старательно выговорил: «Я читал, слушал дискуссии, однако, недовольство жизнью привело меня к тому, что я понял справедливость коммунистической идеи, как решение социальной несправедливости». Несмотря на протесты международной общественности, Ботвын был приговорен к смерти и расстрелян в тюрьме Брыгидки под забором. Перед смертью, якобы, отверг духовное напутствие раввина. Похоронен на Яновском кладбище. Ему посвящена статья в Википедии, в Израиле о нем иногда вспоминают.

В Варшае Пйонтковськый впутался в еще один скандал с бомбами. В 1925 г. произошел взрыв в редакции «Хлопськой правды» - органа Независимой Хлопской Партии. Бомбу подложил некий Чеслав Трояновськый и бдительная сеймовая комиссия выявила что его, бывшего легионера, в Хлопскую Партию ввел именно Пйонткевич. Того хотели перевести в Познань, но политическая полиция забастовала и место ссылки изменили на Институт Криминалистики в Лозанне. С Пйонткевичем мы еще встретимся – Польша тесна. Что же касается визитов во Львов, то польские президенты до 1939 г. там больше не объявлялись. Если нужно было смотаться по делам с официальным визитиом в Румынию – ездили без остановок.

Калуш – два раза на одни грабли

Сколько разбойных нападений было совершено «Летучей бригадой» точно установить невозможно. Если верить Володымыру Моклевычу – боевому референту Окружной команды УВО в Станиславови и члену бригады, только в одной Станиславщине было произведено более десятка экспроприаций и боевых акций. Достоянием гласности становились преимущественно дела дошедшие до суда, также - более или менее неудавшиеся.

Начало было трудным, отсутствовал какой-либо опыт, прираставший с каждой последующей акцией. Пробой сил бригады стало нападение на почтовый амбуланс под Калушем 30 мая 1924 г. Была получена наводка, что из скарбового уряду в Станиславове в конце каждого месяца на почту в Калуш отправляют зарплату для госслужащих различных тамошних учреждений. Деньги были большие – около 75 000 злотых, в пересчете на нынешние – 225 000 евро. Головиньскый решил перехватить транспорт в самом Калуше на пути от станции к местечку.

Деньги перевозили почтовой бричкой. Так как времена были неспокойные, почтовики требовали от полиции охраны. Обычно, бричку сопровождали один-два полицейских. Расстояние между станцией и городом тогда составляло около 2 км, дорога шла полем. Место для засады было избрано на повороте, так что бы лошади не успели разогнаться. О том, что нападающим невозможно остановить лошадей, если те понесут, нам известно из опыта народовольцев, а бригаде пришлось учиться на собственном.

Для нападения Головиньскый назначил пятерку боевиков и неожиданно появился на месте сам – чтобы возглавить акцию. Он часто так объявлялся. Люди были расставлены следующим образом: на станции ожидали Владимир Люпуль и Данив из соседнего села. Они должны были следовать за почтовой бричкой. На повороте стали сам Головиньскый, “Льольо” Ясиньськый и Володымыр Моклевыч. Они и остановили бричку, которой правил почтальон Бяловонс (укр. Билоус). За бричкой шел полицейский Красняк. Дело обещало быть не сложным.

Однако, как впоследствии не раз жаловались боевики, команда “Стуй! Ренцы до гуры!” воспринималась в тихой провинциальной, с низким уровнем преступности, Галычыне иначе, чем в Чикаго. Там, завидовали они насмотревшись низкопробных голливудских фильмов, каждый ее немедленно исполнит, предполагая, что с ним не шутят. Здесь же почтальон пустился бежать, а полицейский попытался оказать сопротивление. Началась стрельба, полицейский получил три пули – в него стрелял Моклевыч, был ранен и почтальон. На звуки выстрелов стали сбегаться любопытствующие, пришлось отступать. Зато отступление заранее проложенным маршрутом удалось вполне, боевики благополучно возвратились в Станиславив и во Львов.

Реванш был взят под Богородчанам 29 июля 1924 г. когда добыча с другого почтового амбуланса составила 42 000 злотых/126 000 евро. Дело оказалось не сложным, по отзывам участников больше смахивало на “забаву на прогулке”. В Богородчаны, как и в Калуш деньги для госслужащих доставляли из Станиславова каждый месяц. Так как железнодорожного сообщения поблизости не было весь маршрут обслуживался “почтовым амбулансом”, в каковой роли выступал простой селянский воз.

Пассажирское сообщение между Станиславовым и Богородчанами осуществляли знаменитые некогда балагулы – крытые еврейские повозки. От них современные провинциальные “маршрутки”, например, “Белая Церковь – Киев”, унаследовали привычку требовать от пассажиров оплаты всех “посадочных мест”. Так как балагулы ходили нерегулярно, почтовый возница Яворский – уже старик, родом украинец, брал двух-трех попутных пассажиров, что служило ему вполне дозволенным приработком. Иногда его сопровождал полицейский, которому спешно было в Станислав или из Станислава.

Согласно тактике нападения, разработанной Головиньскым, на каждого “потерпевшего” должен был приходиться один боевик – что бы всех можно было контролировать, поэтому на дело послали четверых: Ивана Паславського, Володымыра Моклевыча, “Льолька” Ясиньського, Романа Барановського. Этот последний должен был неспешно крутить педали и проситься «подвезти», а если бы его вместе с “ровером” (велосипедом! Пер.) на воз не взяли - поспешать следом. Такой приметный издали предмет как велосипед служил сигналом, что на возу – деньги.

Боевики поджидали повозку в засаде в лесочке около села Лысец под самыми Богородчанами. Роман Барановськый не подвел, он вместе с велосипедом чинно восседал на заду воза. Кроме него пассажирами оказались какая-то женщина и еврей. Боевики двинулись по дороге в том же направлении что и повозка, когда она с ними поравнялась – выхватили оружие. Один даже выстрелил в воздух, что впоследствии было признано излишне пафосным. Извозчика с пассажирами построили, Моклевыч держал их под дулом пистолета, остальные разбивали почтовые сундучки. Деньги переложили в рюкзаки и нападавшие исчезли в Карпатах. Моклевич вернулся домой в Станислав, остальные потопали лесами на Калуш. (По версии, рассказанной Грещаком и Бигуном, кроме возчика деньги сопровождал подстаршина полиции. По дороге в поле на воз попросился какой то сильскийй хлопчына с бидонами молока – им и был Роман Барановськый. Кода воз приблизился к месту засады он выхватил два пистолета и «стерроризировал» ими возницу и полицая. Прим. конс.)

Добычу оставили у боевика УВО Данева, тот работал исполнительным директором в кооперативе под Калушем. Пересчет показал что добыча составила 42 000 злотых, (по версии, приведенной выше – 56 000 злотых) сумма по тем временам очень большая. Данев спрятал деньги на пасеке.

Однако, когда приехали забирать их во Львов оказалось, что одиннадцати тысяч не хватает, что возможно и объясняет разночтения в сумме. Объяснения Данева, мол, кто-то украл, понимания не встретили, если бы кто-то и нашел деньги на пасеке, то взял бы все. Суд УВО приговорил Данева за кражу организационых фондов к смерти, привести приговор в исполнение поручили Володымыру Люпулю, тот был родом из Калуша.

В последню минуту деньги “нашлись”. Моклевыч отослал Люпулю телекрамму “Должность не принимай, жди лучшей. Вербенко”. Адресат смысл послания уразумел, однако бланк не уничтожил, что позволило прокурору приобщить телеграмму к делу о другом разбое.

Ему предшествовало нападение под Дунаевым около Поморян в начале октября 1924 г. Так как на осень планировалось сразу несколько нападений, то для участия в них были собраны все, кто числился в “Летучей бригаде”. В составе бойивки, предназначенной для нападения под Дунаевым оказался химик УВО Теодор Яцура, также числившийся в ней, но – “по специальному назначению”.

До места проведения акции боевики добрались под прикрытием сумерек. Чтобы не попадаться на глаза прохожим и селянам, еще работавшим в поле, залегли на полянке в лесочке. Лежали в высокой траве тихо, не переговариваясь, так чтобы не услышало чье-то ухо. В лесу вполне мог оказаться какой-нибудь неутомимый сборщик даров природы с собакой.

А в это время, за несколько часов до прибытия поезда, полиция прочесывала местность вдоль трассы доставки почты. Такие меры безопасности были приняты после первых нападений и они принесли успех. Как полицейским удалось обнаружить боевиков – не ясно. Может те выдали себя курением или разговорами, или донес кто-то из невольных свидетелей. С оглядкой на то, что в каждой акции боевиков, как “чужих”, замечали на удивление многие туземцы, можно предположить второе.

Идиллию октябрьского вечера прервал знакомый крик “Ренце до гуры!”. Только теперь он был адресован самим боевикам. Окружив поляну, полицейские поднялись во весь рост, расчитывая на фактор внезапности. Товарищей спас “Льольо”. Он мгновенно оценил ситуацию и принял решение. Паля из двух пистолетов перед собой «Льольо» бросился на прорыв, за ним – остальные. (Наличие двух пистолетов и нескольких снаряженных магазинов позволяло в критические мгновения боестолккновения подавлять противника огнем с двух рук. Как со знанием дела утверждал Эрвин Роммель – эксперт в области тактики пехоты: «в бою один на один побеждает тот, у кого в магазине окажется на один патрон больше». Шестнадцать патронов в двух пистолетах это половина дискового магазина немецкого пистолет-пулемета МР 18. А в режиме «косящего» огня (Machfeuer) автоматчик мог вести непреодолимый заградительный огонь по цели фронтом 15 м на дистанции 100 м на протяжении 3,5 секунд. Два пистолета служили отличной заменой автоматическому оружию – такая техника сегодня именуется «автоматом бедного человека». При быстрых последовательных выстрелах в сторону цели вероятность ее поражения/подавления мультиплицируется. Два «ствола» также безотказнее одного. На альпийском фронте ветеранам несоменнно приходилось сталкиваться с итальянским пистолет-пулеметом Villar Perosa и его австрийской – тоже двуствольной, копией Sturmpistole M 18.Прим. конс.) Полицейские не могли вести огонь внутрь кольца, так как рисковали попасть друг в друга. Пока находившиеся на линии огня разбегались в стороны – боевики успели прорваться. Полицейским в шинелях и сапогах по лесу за нми было не угнаться.

Полиция показала рвение, были задержаны не только местные “подозрительные лица”, таких в бережанскую тюрьму свозили со всей Галычыны. Подобного столпотворения провинциальная тюрьма не знала со времен саботажной акции 1922-1923 гг. По этому делу 13 октября во Львове был задержан и доставлен в Бережаны и Петр Сайкевич. Его намеревались предать безотлагательному суду, однако следствие подтвердило его алиби. В “критическое время” Сайкевич приехал из Львова в Дунаевцы и со станции шел гостинцем”—мощеным шоссе в Поморяны “по анкету для университетского дела”. Сработало.

Яцуру от “наглого суда” тоже спасло алиби. Одна девица засвидетельствовала и помимо полицейских угроз настояла на том. что в “критическое время” Яцура был у нее. Для провинции это означало скандал – “принять стыд на себя”, но важный для организации человек был спасен, хотя просидел довольно долгое время.

Полиция не спешила. Уже в июне (!) 1925 г. появилось открытое письмо узников бережанской тюрьмы Анатоля Курдыдыка, Юлиана Форемного и Мыхайла Вовка, адресованное Дирекции Полиции Львова, в котором те от своего имени и от имени товарищей. добивались не затягивать дела. Сам следственный судья в Бережанах оправдывался, что не может его закрыть, не смотря на очевидную бесперспективность, так как львовская полиция не подает ответов на его вопросы и не проводит оперативно-розыскных мероприятий.

Но, это будет еще впереди, а пока Калуш по-прежнему манил Головиньского большой суммой денег. Речь шла об около 80 000 злотых/240 000 евро. Выждав несколько месяцев пока страсти улягутся, он решил повторить нападение на том же маршруте. (Если верить обвинительному заключению авторства прокурора Гиртлера, нападение намечалось еще на 29 октября. Мол, полиция уже имела об этом «конфиденциальные сведения”. Когда полиция известила об этом Банк Польский в Станиславови, то дата перевозки денег была изменена, вместо 29 повезли 28 октября. Именно это, высосаное из пальца, “обстоятельство” буйная фантазия прокурора сделала причиной отправления Люпулю злополучной телеграммы. А ведь готовилась всего-навсего разборка между своими. Прим. Конс.)

На этот раз операция планировалась с размахом. 28 ноября 1924 г. на вокзале в Станиславове собралось десять боевиков. Прибыл туда и Люпуль под предлогом записи на кооперативный курс. Не все боевики знали друг-друга в лицо, поэтому была разработатна система опознания: траурная повязка на левом рукава, ленточка в петличке плаща или рубашки, значки на лентах шляп или кепи одного покроя (Какая же это еще была старая добрая Австрия. Прим. Конс.)

Боевики крутились по перрону, наблюдая привезли ли деньги и не садятся ли в поезд как обычные пассажиры вооруженные полицейские и солдаты. От их наличия зависела важная деталь плана – сколько боевиков оставить для прикрытия. Возле каждого вооруженного пассажира в форме должен был находиться один боевик с тем что бы в момент нападения его обезвредить. Заданием первой пятерки было – брать почтовый вагон, заданием второй – прикрывать ее. Если прикрытие не понадобилось – вторая присоединялась к первой. Так как ни полицейских ни военных среди пассажиров не оказалось, двоих боевиков Головиньскый отправил назад. (Впоследствии оказалось, что в одном из вагонов ехал полицейский Роман Красняк – тот самый, раненый при первом нападении. Судьба. Прим. Конс.) Боевики заняли места в вагоне, следующим за почтовым.

Согласно новому плану нападение было назначено на полустанке за две остановки перед Калушем. Место глухое, там не было ни железнодорожного персонала, ни строений. К поезду выходил только путейский сторож – так называемый будник. Он же продавал билеты желавшим уехать. На полустанке как раз ожидал такой “пассажир”, заданием этого боевика было дать знак к началу акции, при необходимости отцепить паровоз, блокировать телеграфные провода, а затем –либо присоединиться к основной группе, либо “ликвидироваться” куда ноги понесут.

По знаку этого боевика остававшегося снаружи командир “бойивки” давал команду, трое боевиков захватывали паровоз, остальные – входили в почтовый вагон и забирали деньги.

Хорошей стороной такого плана было то, что нападение производилось поздней вечерней порой в глухом безлюдном месте, среди деревьев и кустов. Трудность составляла необходимость вломиться в почтовый вагон, что грозило возникновением непредвиденной ситуации.

В меру приближения поезда к месту нападения напряжение наростало. Вот, наконец, и полустанок с будкой тускло освещенной керосиновым фонарем. Заметались какие-то черные силуэты и… поезд двинулся дальше. Боевик стоявший под окнами так и не подал командиру сигнала “начать работу”, в последнюю минуту он сел в поезд и доехал аж до Стрыя.

Почему нападение не состоялось знал только Головиньскый, впоследствии командир боевой группы докладывал ему о своем решении. Причины должны были быть вескими – “Юлько” в таких случаях не “пардонував”, поступал решительно и строго. Впоследствии говорили о том, что на полустанке оказалось слишком много народа, прибыли возы из молочарни и в багажный вагон грузили бидоны с молоком.

На этот случай был разработан резервный план, второе нападение должно было произойти на станции и состояться непеременно. Стояла уже поздняя осень и новая экспроприация могла быть проведена только весной.

На станции в Калуше ожидал еще один боевик – сын почтового служащего. Он сообщил командиру, что сегодня будет два поезда и деньги из обоих повезут на почту.

Боевики разошлись группами по 2-3 человека и заняли заранее намеченные позиции. Ожидание затянулось, наконец, около 9 часов вечера послышался характерный звук почтовой брички, она громыхала заметно глуше и тяжелее еврейских фиакров. Поганял почтальон Тома Бяловонс, сзади поспешал постерунковый Мартин Новицькый. Все повторилось на том же повороте. Раздалась тихая но выразительная команда «Стуй! Ренцы до гуры!» Двое боевиков бросились к лошадям.

И в этот момент у Романа Барановського от напряжения дрогнула рука, раздался выстрел. Напуганные кони рванулись и понесли, боевики не успели схватить их за оголовья, а бричку – за дышло. В свете фонаря полицейского вырисовались фигуры трех человек, стоявших под забором. Полицейский бросил фонарь и открыл огонь вслепую. Оставалось только сматываться.

Так как ожидалась скорая погоня, боевики решили не разделяться и двинулись одной группой в направлении на восток, с тем чтобы сесть на поезд на линии Снятын-Львив. Местность благоприятствовала скрытному передвижению, оба берега реки Лимныця, впадавшей в Днестр, были покрыты густым кустарником. Изрядно поблудив боевики часам к четырем утра достигли с. Темеривци возле Галыча, километрах в 25 от места нападения. Там служил священником отец Романа и Ярослава Баранвськых

А в это время в помещении воеводской полиции в Станиславове на карту были нанесены два концентрических круга с центром в Калуше. В более узком шла непосредственная погоня, в более широком – следовало проверить все подозрительные украинские семьи. После нескольких месяцев расследования в полиции сообразили, что нападения – дело рук не уголовных преступников, а какой-то политической организации. И в это время кто-то сообщил, что «вчера твидел в Калуше молодого Барановського».

Семья священника в Темеривцах панотця Володымыра и паниматки Мальвины Барановських считалась «подозрительной», не смотря на то что была смешанной. О. Барановськый был женат на польке-католичке и имел с нею 4 сыновей и 2 дочерей. По австрийским законам сыновья унаследовали вероисповедание отца а дочери – матери.

Сам панотець в молодости служил в армии и теологией занялся уже в зрелом возрасте. Все село знало, что после службы в церкви их священник с ружьем и собакой отправляется на охоту или посвящает свой досуг пчеловодству.

Братья пошли будить родителей, Первоначально боевики собирались ночевать в клуне, но потом передумали, Октябрьской ночью всех манил домашний уют. Гостям открыли окно и те скрытно от прислуги перебрались в дом. Все устроились в одной пустовавшей угловой комнате с двумя окнами, четверо поместилось на двух кроватях, один на полу. Но долго отдыхать не пришлось. Около 6 часов утра пани-матка вбежала в комнату с криком:

- Панове, вставайте, полиция на дворе!

Оказалось, что восьмилетний Игор Барановськый, всегда встававший очень рано, увидел подьезжавшую машину «полную полиции». В Темеривцы автомобилем прибыли комендант полицейской станицы Рампала, агент Станьски и двое постерунковых Будзяк и Кнауэр, уже в селе к ним присоединился войт Стемплер. Как следует из полицейского рапорта, когда машина въехала во двор, навстречу вышли о. Барановськый с супругой. На вопрос, есть ли кто чужой в их доме, священник ответил, что нет никого. На требование выдать оружие - сказал, что никакого оружия не имеет. Только на напоминание жены заявил, что имеет старую двустволку, которую хранит на пасеке. Туда вместе со священником отправились Рампала и Стемплер. Остальные полицейские остались сторожить дом снаружи.

В это время Роман Барановськый, осторожно осматривался сквозь приоткрытые окна. Он сообщил, что полицейские заняли позиции на углах дома, но в клуню не пошли. Эх, если бы знать, что так будет, ведь из клуни можно было уйти незамеченными… Теперь оставалось выбрать: пропустить ли часть полицейских в дом с тем что бы там их перестрелять и пробиваться через входные двери и двор за сарай и в кусты, или уходить через окна в двух разных направлениях. Первый вариант позволял сразу устранить часть погони, но дальше пришлось бы убегать в одном направлении под огнем оставшихся полицейских, вооруженных винтовкам. Второй – разделял внимание полиции и погоню именно тогда когда дорога была каждая выигранная секунда. Тем более, что полицейские уже разделились – часть пошла на пасеку.

Паславськый принял командование на себя:

- Ничего не поделаешь, надо пробиваться.

Боевики разделились, братья Барановские знавшие местность присоединились к обеим группам. Паславськый, Роман Барановськый и Мыкола Ясинськый стали в столовой у окна выходившего в сад и на пасеку, Ярослав Барановськый и еще один не установленный боевик – в канцелярии, у окна выходящего на село. Паславськый распахнул окно и открыл огонь из двух пистолетов по полицейским, стоявшим на углах дома.

Те были застигнуты врасплох и попрятались, один даже уронил винтовку. Боевики выиграли несколько драгоценных секунд, прежде чем полиция открыла ответный огонь. Первой на прорыв, стреляя с двух рук пошла группа Паславського. В саду они столкнулись с полицейским Рампалой, когда последний из боевиков – Роман Барановськый прелазил через ограду, тот вскинул винтовку и прицелился, но о. Баранвськый ударил его по руке. Пуля пошла ниже и Роман Барановськый получил ранение в голень. Так как кость не была задета, он сумел забежать довольно далеко в глубь темеревецькых лесов, прежде чем сделал себе перевязку рубашкой. (После этого случая в джентельменский набор «летучей бригады» вошли перевязочные средства. Авт.)

Обстоятельства задержания Паславського известны из его показаний. «Выскочили мы через окно и отстреливаясь побежали в кусты, когда мы их пробежали, то намеревались перейти вброд речку Лимныцю. Однако погоня, которая шла за нами в 300- 400 шагах (вне пределов пистолетного выстрела. Прим. Конс.) начала нас обстреливать (из винтовок Прим. конс.). Так что мы вынуждены были повернуть от реки в поле. Когда мы пробежали 500 – 600 шагов, я увидел наше тяжелое положение: впереди полиция (станица) сзади – погоня и понял, что всем нам спастись не удастся. Поэтому я решил отделиться от своих товарищей, оттянуть на себя погоню и тем облегчить им бегство. (В камышах Паславськый дал приказ боевикам идти влево – к лесу, а сам пошел вправо. Он был высокого роста и из камышей отсвечивала его лысина. По ней полицейские и ориентировались, во всяком случае, так потом рассказывали в байках.) Меня в селе Блюдныках окружили полицаи, там меня задержали и отвели на станицу. Спустя четверть часа приехали машиной агенты, которые первой своей обязанностью посчитали накинуться на меня и тяжко избить, что повторялось несколько раз.»

Роман Барановськый и Мыкола Ясинськый оторвались от погони и на ближайшей станции сели в поезд идущий во Львов. Тогда в Польше было принято что полицейский с ближайшей станицы выходил к каждому поезду. Что бы не попадаться ему на глаза боевики решили сесть в вагон не с перрона, а с путей. Пока Ясинськый ходил за билетами, полицейский таки заметил Романа Барановського, стоявшего поодаль от станции и предложил тому предьявить документы. Барановськый полез в карман за пистолетом, сзади подошел Ясинськый. Полицейский, увидев себя в такой двусмысленной ситуации, махнул рукой и предложил обоим поспешить, так как поезд уже отходит.

Тем же поездом ехали и Ярослав Барановськый со своим спутником. Вторая группа, избравшая путь селом сумела скрыться безо всяких помех и села в поезд на станции Мартынив. Оказалось что избранный ими вагон был полон полиции. Бдительный «пшодовник» проверил документы боевика вошедшего первым, но его польский воинский билет показался вполне надежным. Ему даже предложили место рядом с полицейскими. Те по одному-два выходили на каждой станции, вероятно – искали нападавших. Ярослав Барановськый успел незамеченным алезть на крышу вагона и так доехал до самого Ходорова, где полицейские сошли. Обе группы столкнулись уже на вокзале во Львове.

Происшедшее имело далеко идущие последствия: Паславськый был арестован, братья Барановские расконспирированы. Были арестованы также их родители. О. Барановського сильно избили при задержании. Он пробыл в станиславовськой тюрьме под следствием три месяца. Закованным в наручники его водили по улицам Станиславова и Калуша, глумясь над его саном, лишили даже положенных прогулок. После освобождения ему отказали в выдаче заработной платы за эти три месяца. Хотя, согласно конкордату, заключенному между Ватиканом и Польшей, земельная собственность церкви подлежала передаче в фонд государства. Взамен священники получали плату за ведение метрических книг. А местный землевладелец – колятор, посол в сейм Ярошынськи отказался выдавать парохии дрова из лесу.

Но следствие далеко не продвинулось. Паславский ушел в “несознанку”, никакими побоями из него не удалось выбить ни слова показаний. Больший успех полиции принесло то, что среди боевиков были опознаны братья Барановские. Но, установление личностей и связей Паславского и Барановских потребовало довольно много времени. Сначала исчезли все фотографии братьев из семейного альбома. Затем снимков не нашли и в семействе свояков в Станиславове, откуда братья ходили в гтмназию.

Пришлось использовать для опознания полицейского с ближайшей к Темеривцам станицы. Он хотя бы знал братьев Барановськых в лицо. Его послали во Львов, где он, переодетый в штатское, должен был посещать все украинские мероприятия. Полицейскому пришлось там отираться месяцами, прежде чем следствию улыбнулась удача.

“Красный амбулянс”

Пока полицейский из провинции наслаждался жизнью во Львове произошло самое блестящее из дел “летучей бригады”. И сегодня в центре Львова, по улице Словавцького, между улицами Коперника и Сикстуськой стоит здание почтамта. Как известно каждому, кому довелось работать во Львове по избранной нами специальности, оттуда недалеко – шагов пятьсот и до здания на углу ул. Коперника и Льва Сапеги (Ст. Бандеры). Сначала там размещалась воеводская команда полиции и ее резерв (аналог ОМОН), а затем - областное управление НКВД. Мы еще посетим это здание не раз. В другом направлении от почты примерно на таком же расстоянии располагались поветовая команда полиции и комиссариат политической полиции.

Центральный вход на почтамт находится по ул. Словацького. По ней проходит важнейшая трамвайная линия города № 1 - от Главного вокзала до Лычакова. Уже тогда улица считалась “оживленной”. По ул. Сикстуськой находятся въездные ворота во внутренний двор почты. В 1925 г. эта часть улицы выглядела очень спокойной. К почте примыкало здание греко-католической семинарии со своей церковью, а за ней – ее большой сад. С другой стороны - ряд жилых домов в которых не было магазинов, офисов, торговых контор. В конце улицы латинский костел св. Магдалены. Черз жилые дома вел проход на ул Крашевского, паралельную ул.. Сикстуськой. Та была застроенна доходными домами только с одной стороны, а с другой начинался т. н. иезуитский огород, при поляках – парк Костюшка. Место выглядело многообещающим.

Из наводки свояка Головиньского следовало, что каждый день около шести часов вечера из ворот почтамта выезжали два почтовых амбуланса. В это время почтовые отделения заканчивали работу и сдавали письма, пакеты и деньги почтовым машинам. Затем, почту везли на вокзал, а деньги – на почтамт. Около 8 часов вечера машина въезжала в те же ворота и разгружалась во дворе почты.

Наружное наблюдение регистрировало выезд и возвращение амбуланса с точностью до минуты и секунды. Наблюдение за почтовыми отделениями имело целью установить, как деньги сдают и сколько их, приблизительно, может быть. Сложнее было установить, как сдают деньги на почте. Ворота закрывались немедленно после въезда машины, а во двор выходили только окна почты. Но в ходе визитов “к знакомым почтовикам” родственнику Головинського удалось бросить взгляд и на эту процедуру. Оказалось, что в машине трое: шофер и двое инкассаторов в будке. Из здания почты к ним выходили еще один или двое в помощь – носить мешки. Вместе с привратником во дворе находилось всего человек пять-шесть. Освещение было довольно тусклым.

Собранные сведения позволили выработать план действий. Нападение назначили на пятницу 27 марта. Десять боевиков «Летучей бригады” собрались между 18.30 и 19 часами. Что бы на тихой улице Сикстуской не привлекать к себе внимание было выбрано соответствующее прикрытие. Под боком, в здании бывшего галыцького сейма, размещался польский университет, занятия там шли до глубокого вечера. Поэтому присутствие у почтамта еще нескольких “студентов” в корпорантских шапочках ничьего внимания не привлекало. Шестеро боевиков во главе с Головиньскым - Паславськый, Льолько Ясиньськый, Атаманчук, Ярослав и Роман Барановськи, крутились на улице каждый отдельно от другого, старясь не особо приближаться к почте.

Около 19.45 со стороны ул. Брайеровськой показался амбуланс. Как только он стал заезжать в ворота один из боевиков вошел в браму (подъезд) и скрылся в тени. Его заданием было не допустить закрыть ворота. Следом за машиной во двор прошли остальные. С улицы их прикрывала тройка во главе с Мыколою Ковалыськом. На углу стояли еще двое боевиков во главе с Оленськым, готовые прийти на помощь. Обе группы выполняли функцию «обсерваторов» - наблюдали все ли в порядке снаружи.

Первый из вошедших взял под контроль ворота и закрыл их, второй наставил пистолет на водителя и приказал ему выйти, поднять руки и обернуться лицом к стене. Тому язык стал рогом, он только бормотал что-то невразумительное. Двое занялись двумя инкассаторами вылезшими из кузова, остьальные - почтовиком, вышедшим им навстречу: всех построили за машиной. К ним присоединился и шофер. Действовали тихо, даже команды отдавали шепотом, что бы в здании не услышали, как во дворе происходит что-то необычное.

Боевики полезли в кузов амбуланса за деньгами. Мешков оказалось столько, что все не смогли взять – это оказалось наибольшим проколом во всем деле. Затем, угрожая в случае «алярма» воспользоваться оружием, нападавшие бегом покинули двор, один задержался – удерживать почтовиков под дулом пистолета. Затем он отступил вместе с тем, кто контролировал ворота, их просто закрыли снаружи. Эти двое, как и трое тех, которые прикрывали снаружи, растворились среди прохожих на улицах Словацького и Сикстуський.

Ядро группы быстро пересекло Сикстуськую и проходным двором вышло к д. № 7 по ул. Крашевського. К сожалению, при отступлении случилась вторая накладка, пришлось оставить один мешок с никелевой мелочью, которой было килограммов пятьдесят. Оставшийся мешок – тоже не легкий – с «билоном» (монетой) погрузили в фиакр. Боевики сняли бросающиеся в глаза корпорантские шапочки и разошлись. Одноконный экипаж, сильно скрипя несмазанными колесами потащился вверх улицей Крашевского.

Транспортировкой денег занялся Сенык-Грыбовськый, переодетый извозчиком и его шурин Иван Грещак – «пассажир». Им было поручено доставить деньги на ул. Кентшынського в околицы костела св. Елысаветы, в квартиру И. Рышавого. Пока ехали – полиция начала делить город на контрольные полосы и запирать улицы, проводя облавы. Но, добрались счастливо. На следующий день Грещак повез деньги от Рышавого через весь город на ул. Софии в «Дом Украинськых Инвалидив». Масса билона составляла немалую проблему, большую вализу пришлось везти извозчиком. Деньги принял Хархалис, он разобрал сверху кафельную печь, сложил в нее добычу и замуровал вновь.

Официально почта заявила о потере 32 500 злотых. Согласно рассказам лиц причастных к этому делу, изложенных впоследствии Володымыром Мартынцем, экспроприированная сумма составила 92 000 злотых. Сенык-Грыбовськый, транспортировавший деньги и пересчитывавший их при сдаче в организационную кассу, насчитал свыше 100 000 злотых, согласно тогдашнему курсу – 25 000 долларов, а по нынешнему – 300 000 евро. По своей покупательной способности это была колоссальная для тогдашней Галычыны сумма.

В мизерной политике галыцькых партий деньги имели магическую силу. С присущим ему юмором Головиньскый утверждал, что вся украинская политика в Галычыне это по сути борьба за влияние в культурных и политических учреждениях и если бы он мог бы кинуть на это дело несколько миллионов злотых, то «вся украинская политика была бы у него в кармане».

В расчетах Головинського на то чтобы добыть финансовые средства достаточные для обеспечение существования Начальной Команды УВО, ее боевого аппарата, раскрутку националистической прессы и создания резервного фонда отводилось два-три года. Однако деятельность «летучей бригады» продолжалась не более полутора лет. Всего боевикам УВО удалось за это время экспроприировать не менее 200 000 злотых (тогда 50 000 долларов США, сегодня 600 000 евро). Как водится, эти средства послужили процветанию совсем не тех, для кого предназначались.

В планы Головиньского входило создать легальный печатный орган, ориентированный на массового читателя: популярный, не имеющий определенной политической окраски, стоящий вне традиционных галыцькых партий. Орган должен был выступать против соглашательской политики украинских “представительских” организаций и пропагандировать политику соборности и независимости. Целью его издания было подготовить перерождение УВО в политическое движение.

Собственно, такой орган – «популярный самостийныцькый часопыс» уже существовал. Основной капитал акционерного общества, издававшего «Новый Час» был создан на деньги УВО, полученные от Мижпартийной Рады еще в 1923 г. и преведенные на счет «Ивана Батога» в Ипотечном земельном банке во Львове. Через свое подставных лиц Организация имела решающий голос и контрольный пакет акций. Редактором еженедельника был Дмытро Палийив - политический референт УВО, а издателем, по поручению той же организации – Иван Тыктор (1896 г. р.)

Однако, если вложить деньги добытые нелегальным путем, в легальное дело, то вскоре окажется, что контролировать их уже невозможно. В таком деле, как отмывание денег, тяжело подготовить нотариально заверенный контракт, или иной надлежаще оформленный юридический документ. Приходится полагаться на честность партнеров-контрагентов и их страх.

В меру убывания страха, дело перешло в частную собственность, формально – по причине «убыточности» издания. Так, будто «Новый час» вообще мог быть прибыльным. Сначала Дмытро Палийив вышел из организации, воспользовавшичсь как поводом, контактами между Краевым Комендантом УВО Индышевськым и сов. консулом в Варшаве Максимовичем. Затем, в 1925 г. пакет акций перехватил Иван Тыктор. Впоследствии он утверждал, что был вынужден продать «часть отцовских земель», что бы оплатить «долги издания». Так были заложены основы издательского концерна «Украйинська пресса». В недалеком будущем Головинському прийдется разруливать вопрос с «Новым часом».

Больше повезло Головиньскому с другим партнером. Хотя на кооператив “Червона Калына”, созданный Степаном Шухевичем и поддерживаемый деньгами УВО, никаких особых надежд не возлагалось, свое задание он выполнил и перевыполнил. Книги выпущенные им и посвященные вызвольным змаганням, до сих пор остаются ценным историческим источником.

Процесс «почтовиков»

Поскольку это была первая акция «Летучей бригады» во Львове полиция избрала вполне традиционную версию - уголовную. Во Львове стали массово задерживать всех «касяржей» - взломщиков, бандитов-налетчиков, и прочих более мене значительных перступников. Потом некоторые из них в тюрьме рассказывали, как им тогда «морды прали», били «как в бубен», что бы хотя бы и таким способом выйти на след…

На состоявшейся спустя три дня – в понедельник 2 го марта «локальной визии» (реконструкции событий на месте происшествия) потерпевшие: почтальоны Ст. Мацельонга, Н. Балицки и Гедыня и водитель Мыкола Дидын путались в показаниях, что дало повод ииспектору полиции Лукомскому заподозрить их в соучастии. Мацельонгу и Балицкого даже арестовали, мол, это они сами выбросили нападавшим мешки с деньгами… У Балицкого «судебная власть» все допытывалась: почему он, бывший военный, не поднял тревогу. «Именно потому что я военный – и знаю, что означает, когда кто-то приставит мне к груди револьвер», - отвечал тот.

Спустя несколько дней полиция задержала Сеныка, его вполне дружелюбно допрашивал комиссар полиции - бывший школьный приятель. Сеныка вскорее выпустили, но было ясно, что глаз с него теперь не спустят и он выехал через Данциг в Берлин, как «делегат Краевой Команды УВО в ЗАДВОР». Деятельность “летучей бригады” была на время перенесена в коренную Польшу.

Известно, что еще до Львова Головинськый на протяжении полугода готовил в Кракове большое дело – нападение на краковскую государственную «скарбницу». Предполагалось что оно принесет несколько миллионов злотых. Для Головинськолго это нападение должно было стать его «Безданами» (самое известное из разбойных нападений «бригады» Пилсудского. Авт). Был не только разработан план, но и боевики дважды выезжали туда «на пробу», однако, Головинськый отложил нападение.

Произведенные в Польше мелкие разбойные нападения на почтовые отделения и почтальонов так и не были связаны полицией с УВО, их отнесли на счет польских криминальных группировок.

(Наибольшей известностью в Польше начала 1920 гг. пользовались банды «Юндаша» - Юзефа Семневскего и Гуральских. Первая берет свое начало еще от банды «Хипека Вар’ята» - Ипполита Риттера, действовавшей на Люблинщине и Радомщине е 1909 г.

Банда «Юндаша» в 1917 – 1919 гг. гастролировала в Москве. На ее счету – нападение на отделение милиции, где пребывали задержанныечлены банды Боровски и Карвацки. При нападении были убиты пятеро красноармейцев и четверо постовых милиционеров. Кроме них на общем счету банды и девятеро агентов милиции – тогда «агентами» именовали рядовых оперативников. В Варшаве, как и в Москве, банда «Юндаша» прославилась разбойными нападениями сопровождавшимися убийствами ювелиров, банковских работников - на ул. Сенной, Зеленой, Лещинских – где была убита кассирша банка. Также нападениями на казино и денежные транспорты.

Банда Гуральских совершила около пятидесяти разбойных нападений, в том числе для той поры необычайно кровавое на мельницу в Сколимове под Варшавой 5 феврвля 1922 г. Объектами нападений были зажиточные дворы, мельницы, торговцев. По старой практике «шофферов»- см. Видока, они пытали свои жертвы огнем.

Обе группы отличались дерзостью, а их члены – отличной физической формой и мастерским владением оружием. Поэтому, члены обоих банд до суда как правило не доходили, большинство гибло при задержании или при «попытках к бегству».

Если верить Зыновию Кнышу, то средиуголовных преступников оказалось инемало бывших членов распущенной ПОВ. Пребывая в тюрьме, ему случалось не раз писать для ни прошения. Жизненный путь бывших «пеовяков» не редко завершался занятиями контрабандой на советской и литовской границах, разбоями и убийствами. Главой братства бывших боевиков был Валрий Славек, он обычно старался освободить их после отбытия половины срока. Прим. конс.)

Известны три таких нападения, одно возле Люблина, одно – неизвестно где и одно во Вжесне Познанского воеводства. К сожалению, Автор не смог установить: идет ли в последнем случае речь о нападении на почту в Сьреме, того же Познанского воеводства, где было взято 28 000 злотых. Тогда «Летучая бригада» выявила себя, хотя в деле участвовал сам Головинськый, подозрение полиции пало на инженера Павла Меркуна (1894 г. р. член УВО с 1921 г, в 1926 г. стал боевым референтом вместо Головиньского). Его «бывшего австрийского офицера» полиция подозревала в авторстве «планов покушений на почтовые амбулансы и правительственные кассы». Однако «повесить» это дело ни на кого из боевиков, попавших в поле зрения полиции, не удалось.

За нападение на Львовскую почту так никого и не осудили, впоследствии прокурор Гиртлер по данному поводу выразился, что это был «мейсерштюк».

Между тем полицейский каждое воскресенье появлялся у Святого Юра и у Преображенской церкви, расположенной на Краковской улице. Прошло два месяца после нападения на Почтамт во Львове прежде чем ему на глаза попался Ярослав Барановськый. Тот не утерпел и таки объявился в Преображенской церкви. Хотя он и имел на голове польскую корпорантскую шапочку, полицейский его признал. Подозвав ближайшего постового он вместе с ним бросился на Барановського. Вопреки ожиданиям тот не оказал вооруженного сопротивления. На шум примчался третий полицейский с соседнего поста и Ярослава Барановського задержали.

В момент ареста ему не исполнилось еще 19 лет, не удивительно, что он не вытерпел полицейской «мельницы» и дал признательные показания. Ярослав Барановськый согласился указать полиции конспиративную квартиру УВО, втайне надеясь что пребывающие там боевики отобьют его из рук полиции. Для этого, он сделал вид, что адреса не знает и может только провести знакомым ему маршрутом.

Квартира находилсь на ул. Убоч № 4, тогда - далеко за городом, за Лычаковськой рогаткой, в конце ул. Лычаковской, напротив церкви св. Петра и Павла – налево. . Земельный участок с садом, огородом, домом и пристройкой принадлежал с.с. Василианкам. Митрополит Шептыцькый отдал пристройку для пользования «студентам», те вечно готовились к экзаменам и искали покоя и уединения. Место действительно было уединенным, с улицы хатку закрывали деревья, приходить и уходить можно было скрытно, со всех сторон и в любое время суток. В домике хранили и чистили оружие, обсуждали планы нападений. Помимо прописанных студентов там обычно находилось несколько вооруженных боевиков, на что и надеялся Ярослав Барановськый.

Антин Стефанышын рассказал о своем пребывании на этой «хате»: «Место было тихое, но не очень безопасное. Был только один вход и если бы наскочила полиция, то то оставалось или лезть в окно, или сопротивляться до конца. В комнате я застал трех человек. Двое, перемазанные углем как трубочисты пытались разжечь огонь в жестяной печке. Третий сидел у стола и чистил крупнокалиберный пистолет. Это были братья Барановськый и Мыколо Ковалысько («Проживая в США, в возрасте около 80 лет он неохотно вспоминал о боевой работе, выглядело как будто он хочет забыть те времена.» З. Кныш) Отсоветовали мне тут ночевать, мол достаточно опасно, может появиться полиция. (Я бы тоже отсоветовал – втроем оно куда удобнее. Авт.) М. К. засмеялся:

- Тогда будем стрелять.

- Не из чего.

Признался я.

- Не печальтесь. Получите, Однако, умеете ли?

- Было бы удивительно что бы хорунжий после трех лет войны и не умел стрелять.

Вмешался Роман Барановськый откуда-то обо мне знавший. Так в веселой болтовне бежало время. Роман Барановськый показался мне слишком нервным, как на такого молодого человека – ему было тогда лет двадцать. Славко, хотя и моложе на два года, зато спокойнее и молчаливее».

В тот день на хате находились Льольо Ясинськый и еще двое боевиков. Однако, полиции было слишком много что-бы вступать с ней в бой и боевики через окно ретировались в сад и скрылись огородами. Полиции достался только портфель набитый пистолетами и патронами. Невероятно, но три пистолета в ящике стола полиция так и не обнаружила, их вернули духовному лицу изрядно удивленные происшедшим сестры-василианки.

По открывшимся связям к 14 июня были арестованы Мыкола Ковалысько и Роман Барановськый. Пока шло следствие оставшиеся на свободе члены “летучей бригады” совершили еще одно нападение, 19 июля 1925 г. была взломана касса в Долине.

Операцией руководил Антин Стефанышын. На уже упомянутой встрече с Дубыком он был назначен референтом по подготовке денежных экспроприаций с хаданием ездить по всей стране и искать подходящие места. Согласно мемуаров Стефанышына в ходе разговора Дубык так оценил деятельность бригады. «Экспроприационные акции проходят уже какое-то время, но польза от них невелика. Верные и безопасные дела приносят слишком мало денег. А большие акции рискованны, требуют слишком много людей, непредсказуемы и почти всегда ведут к потерям. Надо переходить на новый способ – браться за несгораемые ящики в государственных учреждениях и каасах. Это работа тихая, надежная, ибо почти все кассы старого типа, они защищают только от огня, е трудно будет с нми справиться. Нужно только найти людей и технические средства.»

Действительно, кассы в провинции тогда даже не охраняли, не было и средств технической сигнализации, единственную «преграду» на пути к сейфу» составляли двери да решетка на окне. Тут Стефанышын вспомнил о слесаре Дмытре Дубаневыче из Ходорова, способном открыть любой замок, с которым познакомился когда 15 месяцев кантовался в Бережанской тюрьме при окружном суде, пребывая под вялотекущим следствием. Дубаневыч тогда досиживал свой срок. Когда вышел Стефанышын втянул его в УВО и устроил слесарем в украинскую мастерскую Федынського, недалеко от вокзала. Оставалось добыть оборудование для газовой резки металла. Оказалось, что это не так просто. Дубаневыч пояснил Стефанышыну, что употребляемое в Галычыни газосварочное и газорежущее оборудование непрактично из-за своей громоздкости. В Варшаву было опасно соваться без связей. Оставался Берлин. По указанию Головинського Стефанышын в сопровождении одного инженера посетил ряд производителей газорежущего оборудования. Но и в Берлине налево, как говорили во Львове – «на левый штос», аппарат было не купить. Надлежало указать: кто и для какой цели покупает, нужна была подставная фирма, которая бы вскоре после покупки «разорилсь». Организация такой фирмы требовала времени, а его не было.

Пока Стефанышын ездил Дубаневыч, изготовил так называемый «рак» - резак из самой твердой стали. Им можно было вскрыть большинство касс старого типа. Оставалось такую найти. В ходе поисков Стефанышын заскочил в Долыну к родителям и там услышал, что местные поляки собирают деньги на … самолет в подарок правительству. Нуся Грыцай дочь контролера из Поветового совета - органа самоуправленеия 2-го разряда, сообщила, что действительно собирают немало денег и они находятся в кассе. Разведка собрала необходимую информацию: план здания, расположение комнат, место где стоит касса, время работы учреждения, как протекаяет жизнь в околицах здания.

Дубык санкционировал первый пробный взлом. Стефанышын собрал «пятерку» в составе он, Дубаневыч, Иван Вербыцькый. Васыль Атаманчук, Антин Медвидь. В Долину приехали ночью и сразу отправились к поветовому совету. С первого дня его работы никакого сторожа там не было. Дубаневыч «вытрыхом» – фомкой, открыл все двери, Атаманчук и Вербыцькый остались под окнами на стрьоме. Теперь можно было заняться кассой. На удивление быстро Дубаневыч просверлил дверцу, запустил внуть «рака», выкроил кусок бляхи и вынул замок. Так он вырезал и остальные два, затратив на каждый минут по 15 – 20. Внутри оказались пачки банкнот и мешочки с монетами, но явно не «восемьдесят четыре тысячи», как сплетничали. В последующем оказалось, что добыча составила 6800 злотых, говорили, что основную сумму в предыдущий день забрал воевода... Взломщики рассовали деньги по карманам, сняли рукавицы и ходу!

По плану группа разделилась. Вербыцькый и Атаманчук сели на поезд там же в Долыни и вернулись во Львов через Стрый. Дубаневыч, Медвидь и Стефанышын отправились километров за пять на восток на остановку в с. Рахыня, откуда должны были выехать в Станислав. Дошли туда уже на рассвете, за пол часа до прибытия поезда.

Стефанышын дал Дубаневычу деньги на покупку билетов, а см с с Медведем остался дожидаться под соснами. К несчастью в сенях у кассы на скамье дремал полицейский Громадка, который как мы уже знаем, выходил к проходящему поезду. Больше со скуки, чем по долгу службы он потребовал от Дубаневыча предьявить «выказку». Тот ссобщил, что ее при себе не имеет, так как едет с работы на фабрике соли и протянул вперед замасленные руки:

- Вот моя выказка.

Полицейский предложил пройти для выяснения на постерунок в Долыну. Дубаневыч спокойно вышел на улицу. Полицейский за ним. Когда Дубаневыч нагнулся - подлездь под шлагбаумом, он подумал что тот хочет сбежать по выемке вдоль путей и накинул ему на грудь карабин и прижал к себе.

Не долго думая Дубаневыч выхватил из нагрудного кармана пистолет и выстрелил. Так как он нем ог согнуть прижатую в локте руку, то пуля пошла низом. Она ранила полицейского в ногу, то ли в пах, то ли в колено. Дубанышын побежал, но спустя несколько шагов обернулся – опираясь на шлагбаум полицейский целился в него из карабина. Тогда Дубаневыч выстрелил в него трижды и положил на месте. В это время засвистел паровоз, на полустанок въехал поезд, из вагона выпрыгнуло еще двое полицейских. Дубаневыч бросился бежать и скрылся за поворотом пути. Затем он добрался до Журавно, какой-то дядько, везший на поле гний, подбросил его до станции, оттуда он выехал в родной Ходоров и назавтра уже был во Львове.

Стефанышын и Медвидь тоже кинулись в к недалекому лесу. Полицейские не стреляли, они пытались помочь своему коллеге. Бежать пришлось по капустному полю, мешки колотили по лопаткам, а Медвидю мешали еще мешочки с монетами в карманах штанов и пиджака. Он споткнулся о капустину и с разгона упал. Стефанышын его поднял, ему показалось что один мешочек выпал, но искать времени не было.

Уже в лесу оказалось, что выпал еще и бумажник с карточкой прописки на чужую фамилию, но с фактическим адресом во Львове. Впоследствии его обнаружили полицейские собаки. Темный лес тянулся до Стрыйщины, его пересекала дорога, по правой стороне которой находились села Рахыня. Слобода, Тростянець, Белейив. Стефанышын знал эти околицы и вел так, что бы не выходить на дорогу. Спустя какое-то время беглецов нагнала машина с полицией. Они переждали в кустах и у села Слобода пересекли дорогу. Когда устали - прилегли отдохнуть и проспали до вечера. Добравшись до Гошова заночевали у знакомых на чердаке в листьях. Утром знакомый из Долины отвез их машиной во Львов. Эта же машина, но – с полицией, миновала их вчера.

Оказалось, что во взломе подозревают «гастролеров», так как «работа» никак не соответствовала почерку местных «касяржей». Вспомним классический фильм «Ва-банк», польские взломщики действительно обычно «брали» кассу, разрезая заднюю или боковую стенку и забирали содержание одного или двух отделений. Полиция даже вошла в стык с местными «касяржами» против «конкурентов».

Во Львове ни Стефанышын, ни Медвидь не пошли на свои квартиры, а остановились в организационной конспиративной – на пл. Бильчевського. Тем не менее хозяйка квартиры, где проживал Медвидь, и куда теперь явилась озлобленная убийством коллеги полиция, сообщила, где проживает неизвестный ей товарищ Медведя, «который к нему часто заходил». Им оказался… Дубаневыч, за которым установили наблюдение.

6 сентября Дмытро Дубаневыч был арастован. После совершенного им убийства полицейского, грозившего «вышкой», он намеревался оказывать вооруженное сопротивление почему не расставался с пистолетом ни днем ни ночью. Однако, когда пришли полицейские стрелять не стал, так как в комнате напротив проживала его суженая, в которую он боялся попасть при перестрелке. Не зная ничего о потерянном бумажнике командование УВО не предупредило Дубаневыча и не помогло ему скрыться.

Самого Медведя, якобы взяли на станции в Стрыю, он никому не сообщил о потере бумажника, так как его вообще запрещалось брать на дело – только самый необходимый документ и самые необходимые деньги.

Следствие по делу «Летучей бригады» тянулось в общей сложности – с ноября 1924 г., полтора года. За это время экономическая ситуация в Польше заметно ухудшилась. Осенью 1925 г. количество безработных достигло 400 000 чел – 1/3 наличной рабочей силы вне сельского хозяйства. Был введен подушный налог – по 5 зл. с человека, повышены цены на газ, электроэнергию, водку, спички, табачные изделия, керосин, соль. Сегодня такие «подорожания», как и ставка единого налога в 15 евро выглядят смешно, а тогда все закончилось военным переворототом, на который уповали широкие трудящиеся и не-трудящиеся массы.

Только 1 июня 1926 г. во Львове начался так называемый процесс украинских почтовиков. Перед судом присяжных предстали 12 человек. Процесс продолжался месяц, доказательств было мало. Помимо государственной измены (п. 58 и 58 б) судебному следствию подлежали только три эпизода – разбойные нападения под Калушем, во Львове (п. 190), взлом кассы в Долине (п. 171), также преднамеренное убийство полицейского Грмадки (п. 134), стрельба по полицейским в Тенмеривцях (п. 81). Те из подсудимых, которые на следствии дали какие-то показания, на суде от них отказались.

Тогда в Галычыни существовал просто культ политических узников. Когда подсудимых по одному вводили в зал суда барышни идаже дамы постарше осыпали их цветами и сладостями. Пресса: украинская, польская, еврейская и немецкая плотно заплнила отведенные ей скамьи. На процессе присутствовали также специалисты: полицейские и юристы из разеных мест Польши.

Судопроизводство велось вполне демократитчески, так обвинительное заключение было прочитано сначала по-польски, а затем – по-украински, на что потребовалось два дня. Загадкой для всех, а больше всего – для прокурора, стало поведение на суде Мыколы Ясинського. Прокурор обвинял его больше прочих подсудимых, «пришивал» к каждому экспроприационному акту, считал одним из наилучших и наиболее дерзких боевиков, без участия которого не могла обойтись ни одна акция УВО. За все время полицейского и судебного следствия Ясинськый ни в чем не признался, вынес побои, не поддался на хитрости, молчал как заговоренный, его показания сводились к словам «не знаю», «не слышал», «не был».

Такое поведение вызвало респект даже у прокурора, который в обвинительном заключении охарактеризовал подсудимого так: «Ясинськый это тип настоящего террориста: спокойный, отважный и характерный. Все время искусно скрывался, принуждал к безусловному подчинению остальных, Будучи привлечен к ответственности молчит, не выдавая неосторожным словом ни себя ни других.»

И этот молчун вдруг признался на суде в своей принадлежности к Украинской Воегнной Организации. На вопрос «почему?» ответил, что такой приказ он получил от своей организации. Никаких подробностей он не сообщит, признается только во взломе кассы в Долине. Мотивы его и остальных подсудимых революционно-политической деятельности разъяснит Иван Паславськый.

В своем последнем слове, затянувшемся часа на два, Иван Паславськый – по виду типичный офицер, рослый, крепкий, указал, что деяние инкриминируемое подсудимым, а именно – “вооруженный грабеж” – у нас это квалифицируется как “разбой”, учиненный организованной преступной группой, неоднократно совершал и сам Начальник польской державы первый маршал Юзеф Косцеша и т. д. Пилсудский, что и послужило примером для его, Паславского, действий. “Я – не бандит! Я многим обязан вашим великим революционерам Окшеи, Мирецкому, Барону, вплоть до живущих сегодня нынешнего маршала Польши Йосыфа Пилсудського, его супруги, бывшего президента Войцеховского, Довнаровича и всех тех, кто сегодня стоят во главе польской державы. Им обязан я тому, что в страшные времена духовного упадка, я не впал в отчаяние и я – маленький человек, пошел следами этих великих героев и строителей Польши! Я поступил так, как когда-то ваш первый маршал Польши, ваш национальный герой, Йосыф Пилсудськый!» Речь завершилась цитатой из гимна Легионов «Первша брыгада» «Ржучылем свуй жыча лос, на стос, на стос!” (пол. Я бросил свою жизнь на алтарь, см. на You Tube «Pierwsza brygada». Прим. конс.)

А, надо сказать, что процесс проходил спустя всего несколько недель после государственного переворота, совершенного Пилсудским “революционным антиконституционным путем”. Это был перавый в мировой истории «tancaso» - наезд бронетехники на органы законодательной и исполнительной власти. Танк, правда был один – остальные не доехали, но и его оказалось достаточно. После такого еще никому не было ясно - куда теперь повернется политика правительства в «национальном вопросе».

В зале воцарилсь тишина, прерываемая только шелестом блокнотов и скрипом журналистских перьев. Судья д-р Казимир Ангельски – из юристов австрийской школы, сидел молча, потупя ехидный взор. Прокурор д-р Гиртлер, к слову – «эндек», из спольщеных немцев, известный по политическим процессам ругатель, «взглянув на подсудимых как сова с ветки» заявил по-украински: «Пане Паславськый! Але ж я не вас ни ваших товарышив николы, а ни словом, а ни в пысьми не называв бандытамы». Мол, он только обвиняет подсудимых за нарушение уголовного закона. Следует пояснить, что польская юстиция не считала членов УВО политическими узниками, так как формально квалифицировала вменяемые им деяния как уголовные: политический атентат – как «убийство», экспропиация – как «разбойное нападение».

Председатель жюри присяжных адвокат д-р Шафер, еврей, признал успех коллег-адвокатов и приветствовал их «молчаливой симпатией». От имени скамьи старшина присяжных просил председателя суда о смягчении приговора. Тогдашний польский закон позволял осужденным обращаться с просьбой – скостить одну треть срока. Команда УВО разрешила Оленському – ему на допросах отбили почки и он в горячке лежал в госпитале, согласиться на просьбу матери и обратьтся к суду. Но он отказался: « Я не отважусь пятнать ни себя, ни нашей группы и вражьей власти не буду просить милости».

Приговор был адекватен. Убийство полицейского Громадки было сочтено присяжными «ненамеренным» (10 присяжных «да», 2 – «нет»). Четверых подсудимых: Стефанышын, Ковалысько, Лупул и Шумськый принадлежавших к “летучей бригаде”присяжные оправдали – за отсутствием улик. Дубаневич получил 8 лет, Паславськый - 5 лет (вышел в конце 1929 г.), Ясыньскый – 4 года, Оленськый и Медвидь – по 3 года, Роман и Ярослав Барановськи – ро 2,5 года. М. Бигун – 6 лет. (В отношении последнего имелись показания вполне надежных свидетелей, согласно которым в день нападения 30 мая 1924 г. когда он якобы ранил полицейского Красняка, Бигун выступал на мероприятии в Праге. Но полицейский Красняк упорно его «опознавал». Сам Бигун в указанное время участвовал в полуторамесячном партизанском рейде 14 боевиков УВО Карпатами. Прим. конс.) Только в одном вопросе мнение присяжных оказалось единогласным, все 12 поверили признанию Мыколы Ясинського во взломе кассы в Долине. Его самооговор, сделанный после совещания с адвокатами, позволил выйти соскочить органзатору этого нападения – Антину Стефанышыну.

Перед началом процесса адвокаты предвидели три смертных приговора и максимальные сроки для остальных «украйинськых саботажыстив». Столь вменяемый приговор объяснялся не только неопределенностью политической ситуации в Польше. Поговаривали, будто за два дня до окончания процесса председатель трибунала д-р Ангельский выиграл в карты значительную сумму в долларах. Игра происходила в одном из львовских кафе, а партнером судьи был его старый знакомый адвокат Семен Шевчук. Среди коллег он имел репутацию виртуоза коррупции, через него проходили почти все взятки полицейским комиссарам. В те благопристойные времена всучить взятку судье было не в пример сложнее, чем сегодня. Не то что-бы тогдашние польские судьи были неподкупнее нынешних туземных. Просто это надлежало делать благопристойно: только руками старого приятеля по военной службе или университету, за карточным столом, безо всякого намека почему деньги проигрываются и без выраженного обязательства со стороны судьи.

Подсудимые отнюдь не собирались послушно становиться под виселицу. Еще месяца за два до переворота Пилсудского – то есть в марте, Краевая Команда УВО начала готовить побег всей группы «почтовиков». Бежать следовало из судебной следственной тюрьмы по ул. Батория. Она находилась во дворе за зданием окружного суда и образовывала с ним единый комплекс зданий старой постройки, со сводчатыми потолками, «отдававший средневековьем». Разрабатывались три плана побега. Первый – ночью «брать» ломом потолок камеры ч. 50, оттуда – на чердак, из него – на крышу, потом на стену-«фраермур» гимназии Кубали. Второй – ночью «брать» решетку, спуститься во двор и подняться на стену по ерерброшенным снаружи веревкам. Третий – нападение с пистолетами по пути в баню, чему снаружи должна была содействовать группа боевиков. Отход после прорыва через здание суда, другого выхода из тюрьмы не было – на трех машинах. (Упоминается еще один план побега – развитие третьего. Предполагалось, что после вынесения приговора, когда в коридоре обычно находился один контролер, осужденные заманят его в камеру, свяжут и с оружием в руках будут пробиваться наружу через коридоры суда. Препятствие на этом пути составляла только решетчатая перегородка с дверью. На улице их должна была ожидать подмога во главе с Головинськым и те же машины. Прим. конс.)

Ломы, необходимые для взлома потолка, в камеру передали в бидонах с едой – кртофелем в соусе, от «Комитета посощи узникам». Они были пркреплены наискось к стенкам. Также доставили ножницы, веревку и «волосы» для перепиливания решеток. Один из адвокатов, д-р Степан Шухевич пользуясь свободным доступом к своим клиентам приносил им пистолеты. По отзывам, он больше всех опекал своих подзащитных, часто их посещал, интересовался тюремным бытом узников, был постоянно готов обратиться к судебным властям. Был защитником не только на суде, но и после него, пока подзащитный оставался в тюрьме.

Полученное оружие прятали в камере, так что при переиодических обысках-«хатранках» найти их не могли. Ввиду ожидаемого мягкого приговора, по совету адвокатов решили не рисковать. Благоприобретенное «имущество», в том числе – пистолеты, нужно было вынести на волю. Как поводом воспользовались освобождением Шумського. Договорились, что он будет ожидать тюремщика, который и вынесет ему «пакунок». Один из контролеров был в дословном значении этого слова «прикормлен» - постоянно получал от узников хлеб, обеды и «закурить». Когда он явился в камеру Паславськый и Ясинськый вручили ему пакет и заявили, что он получит вознаграждение, когда отнесет его по указанному адресу. «Дозорец» что-то скумекал и побледнел.

- А що це таке?

- Що це вас обходить?

- А если я сейчас отнесу его властям?

- Вы думаете, что полиция или кто-нибудь на свете поверит в то что что мы из тюрьмы передавали револьверы? Скорее наоборот! Атож, скажут, что это какая-то ваша махинация и будете иметь проблемы.

После вынесения приговора осужденных отправлили в Брыгидкы, а оттуда – в тюрьму в Дрогобыче. Спустя несколько лет, после того как «почтовики» отказались участвовать в Богосужении по случаю дня польской государственности их в порядке наказания отправили отбывать остаток срока в «важку» (строгого режима) тюрьму в Висниче возле Кракова, считавшуюся после «Святого Креста» второй по тяжести условий содержания.

Сам Головинськый в ходе следствия ни разу не был идентифицирован как организатор или участник экспроприаций. Пополнив ряды “Летучая бригада” могла бы продолжить свою деятельность, но этого не случилось ввиду последовавших осенью 1926 г. событий.

Akademia rygaczy

Как стыдливо сказано в “житийной” биографии Романа Шухевича “После одногодичного перерыва, из-за сложного материального положения и болезни отца, лишь 14 сентября 1926 г. он был принят на обучение во Львовский Политехнический Институт”.(Запись на лекции в университет начиналась 15 сентября, а лекции - 1 октября. Прим. конс.) Именно такое обьяснение было приведено наивными архивистами на основе автобиографии самого Романа Шухевича, сочиненной для польских кадровиков с приличествующим предназначению бумажки цинизмом.

“Сложное материальное положение и болезнь отца” отнюдь не помешали Роману Шухевичу после сдачи матуры (на аттестат зрелости) отправиться в Данциг – на учебу. Украинский университет во Львове отсутствовал, подпольный к 1925 г свою деятельность прекратил – за бесперспективностью. Аккредитации IV уровня он не имел. дипломы государственного образца выдавать не мог. (Дискредитации идеи подпольного университета немало поспособствовала агентура КПЗУ. Она выступала за перепрофилирование университета в ряд различных «институтов», по образцу основанных в советской Украине. Мол, их выпускникам будет легче найти работу по специальности за Збручем. При этом, своих сторонников КПЗУ направляла в польские университеты. Ее «антиуниверситетская» пропаганда была адресована выпускникам частных украинских школ, те не могли вступать в университеты без экзаменов и должны были выезжать на учебу за границу: на Запад или в Совдепию. Прим. Конс.)

Польские «выши» сознательные украинцы бойкотировали, Да их туда поначалу и не брали – без справки о службе в Войске Польском, которое украинцы тоже бойкотировали. Оставалось учиться за границей, в Праге, или в Данциге.

Формально, Технический университет в Данциге был одним из немногих “вышей” в Европе, которые засчитывали студентам обучение в тайном украинском университете во Львове. Напомним, что медицинский и политехнический факультеты обучались в подполье только два курса и доучиваться приходилось за границей – а жаль, отличные вышли бы из подполья врачи и машинотроители. «Подпольщики» даже покойников вскрывали в неприспособленных для этого помещениях «украинских культурных обществ», что давало полиции повод для вмешательства, а «машины» - обычно, паровые котлы, находили на свалках…

Но, Шухевича, как и Пидгайного влекли в Данциг совсем другие “университеты” – как раз, подпольные. После матуры он был включен в состав Краевой боевой референтуры УВО и ему предстояло возглавить одну из групп. Для чего следовало пройти соответствующее обучение. (Зыновий Кныш, со сылкой на «иные источники», утверждает, что Р. Шухевыч и Б. Пидгайный, стали формальными членами УВО именно в Данциге, в конце 1925 г. Прим. конс.) В 1925-1926 гг. в Данциге действовали офицерские курсы УВО, открытые приказом Начальной Команды. Срок обучения на них составлял полгода. Курсантами стали 60 бывших военнослужащих различных армий и 50 человек молодежи, еще не прошедшей регулярной военной службы в иностранных армиях.

Все они прибыли в Данциг нелегально, что было довольно просто. Вследствии своего специфического административного статуса и политического положения “вольный город” в конспиративном отношении был ближе ко Львову, чем Варшава или отделенный «сокальским кордоном» Луцк. Для поездок из Польши в Данциг ни паспорта ни визы не требовалось, достаточно было иметь «довуд особисты» - свидетельство о польском гражданстве, выдаваемое в поветовом старостве, хотя не всегда и не каждому – о нем надлежало расстараться заранее. Это при том, что польскому гражданину, постоянно проживавшему за границей, для того что бы легально въехать в Польшу требовалась виза польского консульства.

Однако. для длительного пребывания в вольном городе было необходимо прикрытие. Таковое предоставляло обучение в Техническом Университете Данцига.

Основанный в начале 20 ст. прусский «выш» - тогда он назывался высшая техническая школа, после отделения Данцига от Германии превратился в типичный для региона Балтии университет с немецким языком преподавания, в роде Дерптского или Рижского. Двусмысленность положения Данцига, окруженного польскими пригородами, привела к тому что на 1600 студентов Технического университета - одну шестую из которых составляли иностранцы, приходилось некоторое количество поляков.

Университет был обязан принимать как немецких, так и польских граждан со свидетельством о среднем (гимназическом) образовании, которое признавала бы немецкая администрация высших школ. При наличии свободных мест принимали также иностранцев.

Не смотря на ограничение в доступе – “нумерус кляузус”, количество поляков постепенно возростало: с 200 чел. в начале 1920-х, до 400 чел. в начале 1930-х. Не мало было и студентов из стран Балтии, как балтийских немцев, так и иных народностей, вплоть до русских. В числе прочих жертв Версаля, в роде кроатов, болгар или литовцев, появились там и украинцы из Галычыны.

Сказать, что межнациональные отношения в Политехнике были обостренными – это прегрешить против истины. Их там вообще не было. Студенты “не-немцы” не могли быть членами “немецких” студенческих корпораций, а значит – не могли участвовать в “академической” жизни. А она была бурной. Немецкий студент-корпорант мог буквально плюнуть студенту не-корпоранту в лицо и тому оставалось искать удовлетворения, выступая “терпилой” в уголовном суде низшей нинстанции.

Только студент в “барвах” – корпорантской шапочке-“декель” и с лентой-“банда” считался полноправным студентом на которого распространялся кодекс чести. Подразумевалось, что он ее имеет, и другой человек чести – в корпорантской шапочке, может потребовать от него удовлетворения в суде чести – если сочтет свою честь задетой.

(Немецкие корпорации образовывали так называемый “ваффен-ринг”, разрешавший текущие вопросы чести “мензурами” на “шлегерах”. В Данциге, как и во всей восточной части Германии, были приняты «глокеншлегеры» - с эфесом с чашкой. Более важные случаи решались дуэлями на “академических саблях”. Это оружие напоминает саблю офицера пехоты от которой и происходит. В городах бывших одновременно гарнизонными и университетскими господа студенты нередко разрешали вопросы чести с господами офицерами, для чего и служило общее для тех и других оружие. Клинок такой сабли отвечал клинку легкой итальянской дуэльной сабли, а эфес – эфесу “шлегера”. Масса оружия не должна была превышать 600 г. – именно таким оружием средний боец в силах “отмахиваться” сколь-нибудь долго. Лезвие, но не острие, должно было быть остро отточено и не иметь зазубрин. При поединках дужки гарды дополнительно оборачивали шелком – чтобы клинок оружия противника не зубрился и не наносил рваные раны. На поединках разрешалось только рубить, для уменьшения риска повреждения жизненно важных органов шею и правую подмышку защищали бандажем, живот прикрывал нагрудник с фартухом, бедро правой ноги выступавшей вперед также было защищено. Как и в “мензуре” дрались на строго отмерянной дистанции – мере, откуда и происходит само название. Сдвигать заднюю ногу назад запрещалось правилами, передней можно было наступать или отступать. Прим. Конс.)

Поединок велся обычно до второй крови – традиционно рана-“аншисс” засчитывалось если ее длина составляла минимум дюйм и она кровоточила. По особым условиям дуэль могла продолжаться до полной небоеспособности противника. На практикке в Германии в конце 1920- начале 1930 гг. был зарегистрирован только один смертельный случай после дуэли на саблях. Потерпевший решил “затемнить” шрам – прибавить ему боди-арта и получил заражение крови. Обычно стороны отделывались рассечениями и выбитыми зубами. Альпинизм или мото-спорт были причиной куда большего числа жертв.

Тем не менее в Веймарской республики прилагались немалые усилия для усмирения “дерущихся” корпораций. К 1926 г. удалось достигнуть некоего правового консенсуса мжду “дерущимися” и “не-дерущимися” (христианскими) корпорациями и создания смешанного суда чести, который тем не менее мог рекомендовать поединок, как средство разрешения вопросов чести.

В нацистской пропаганде корпорации, построенные на принципе аполитичности и арелигиозности (То есть в них могли вступать и светские евреи-ассимилянты, но не сионисты – те имели свои корпорации. Прим. Конс.) подвергались критике, как «реакционные» и «не соответствующие духу национал-социализма». Во второй половине 1930 гг. корпорации были в Германии запрещены. Это выглядело так же, как запретить пиво. Хотя в партшколах НСДАП и пытались насадить поединки на легких саблях – но только, с разрешения какого-то их, высшего по этим делам, «фюрера».

В Данциге, считававшемя вольным городом под управлением Лиги Наций, польские студенты неоднократно пытались “явочным” порядком добиться признания своих корпораций и своих “барв”, но немцы это упорно – до драк, игнорировали. Отцы города, сами бывшие корпоранты, а теперь “старые господа”, они же “филистеры” – ветераны движения с интересом наблюдали за подвигами молодого поколения. Они, как и преподаватели Политехники, посещали “комерсы” – вечера корпораций, где в неформальной обстановке – под живое данцигское темное пиво, которое даже льется иначе чем светлое, решались многие важные вопросы.

Украинцы появившиеся в Данцигской политехнике в 1922 г. в довольно большом количестве – 125, быстро осознали необходимость создания своих корпораций. Первоначально их объединяла профессиональная студенческая организация «Основа». Однако, в меру активизации в ней коммунистических элементов, уже в 1923 г. в среде студенчества наметился раскол на «левых» и «националистов». Как следствие борьбы и раскола, часть б. членов «Основы» организовали корпорацию по образцу уже существовавшей в Черновцах. Так образовалась корпорация «Черноморье», а за ней - “Зарево”, и “Галыч”.

Господа старшие студенты Кизюк, Онышкевыч, Згорлякевыч, Бачинский и Федына приложили немало усилий для того что бы продвинуть свои корпорации в избранный круг. Считается, что достигнутое ими для украинцев положение было в тогдашних зарубежных “вышах” беспрецедентным. Успехами украинских студентов интересовался сам президент данцигского сената д-р Зам.

К сожалению, нам пока неизвестно в какую именно корпорацию вступил “фуксом” - первокурсник Роман Шухевич и за кем он носил шпаги. Есть версия, что он принадлежал к корпорации «Галыч». Если исходить из того, что Олександр Згорлякевыч – “Вуйко”, (1897 – 1979), сотник УГА был основателем корпорации “Черноморье”, а также обучался на факультете строительства мостов – на который записался и Роман Шухевич (по другим данным - на факультет «машинной инженерии» Прим. конс.), то можно предположить, что в “Черноморье”. Данная корпорация была наиболее заметной из украинских. Предположение выглядит тем более обоснованным, что по возвращении во Львов Шухевич покинул свой прежний пластовый куринь “Лисови чорты” и стал одним из организаторов нового куриня “Чорноморци”. Хотя, с другой стороны, прикрытием для УВО служила корпорация – “Зарево” в которую входили сначала восьмеро, а затем двенадцать членов Организации. (Возможно, нформация об этом содержится в “Документах украинских студенческих организаций в Германии и Данциге” - фонд 269, ЦДАГО Украины Прим. Конс.)

Увы, рассказ останется не полным пока мы не выясним также - какие барвы носили “Черноморье” и “Зарево”. Известно, что «Галыч» носила синюю шапочку. Сам Шухевич, как “фукс” весь первый курс должен был довольствоваться одной барвой из двух положенных корпорации.

Некто, предположим - господин старший студент Згорлякевыч, наблюдал как ведет себя “фукс” Шухевыч в самых разных ситуациях, возникающих на “политехе” и посещает ли он положенное число часов фехтования-“паукштунде”, обычно по два часа в день. За первый курс прежде всех наук надлежало налечь на фехтование, что-бы затем достойно представлять корпорацию на “мензурах”. Университетскоие профессора фехтования не жаловались на малое число лекций – скорее наоборот, в неделю они могли иметь их до 50 часов! Не даром в немецком языке слово “паукен” означает также изучать то-либо прилежно.

Также, нам, к сожалению, не известно с какими немецкими корпорациями “Черноморье” заключило картель – попросту, с кем имело “подписку”. Зато легко предположить – “против кого” дружили. Немецкая администрация “выша” доброжелательно относилась к украинцам и не смешивала тех с поляками, хотя и те и другие имели одно гражданство.

Украинцы эффективно спекулировали на “польском варварстве” и старательно обыгрывали гонения на украинский подпольный университет. “Культурные немцы” охотно подыгрывали - округляли голубые глаза бестии и нарочито удивлялись тому, что “где-то в мире существует страна, преследующая своих граждан за стремление учиться”… По опыту Второй мировой войны это выглядит забавным.

Скоро загадочными “украинерами” заинтересовались и немецкие студенты. Они заметили очевидную враждебность тех к полякам и это было принято с симпатией. В Данциге насчитывалось 15 немецких корпораций, 3 польские, 2 русских, эстонская и болгарская. То, что поляки не были членами “ваффен-ринга” и их “барвы” не были признаны администрацией “выша”, только подливало масла на и без того скользкий путь чести студента-корпоранта.

Появление в общественном месте “самозванцев” в своих “барвах” следовало трактовать однозначно - как провокацию. Так и трактовали: дрались тростями, кастетами-«боксерами», пивными кружками, не редко - ножами. Эту тему мы рассмотрим подробнее применительно ко Львову.

Зато нам легко представить себе с кем сталкивался корпорант Шухевич в коридорах Политехники. Там попадались матерые человеки. Самой буйной из польских корпораций в Данциге считалась ZAG “Wisla” основанная еще в 1913 г. Из примечательных членов «Вислы» можно указать Адама Добошиньского (1904 – 1949). Ярый «эндек», антисемит и противник масонского режима Пилсудского, он в 1939-40 гг. воевал в польской армии во Франции, был награжен «Военным крестом» и «Крестом отважных». Затем, за выступления против капитулянтства перед Москвой в «катыньском» деле, англичане посадили его в концлагерь на о. Бат. В 1946 г. Добошиньски нелегально вернулся в Польшу, был выдан, приговорен к смерти и расстрелян в Варшаве в тюрьме на ул. Мокотовской.

Данциг раздвинул и культурные горизонты нашего героя, начиная от купания в соленой воде. Любовь к морю Шухевич сохранит на всю жизнь.

Вероятно, в Данциге Шухевич впервые увидел и действующий самовар, самый настоящий – из Тулы. К странным обычаям, вывезенным корпорантами из разных экзотических стран и университетов относилась и традиция «балтийцев» – выходцев из Риги или Дерпта: Пиву те предпочитали водку и … чай. Также на мензуру обе стороны выходили в масках, но вопросы чести горячие балтийские парни решали как все: на саблях или пистолетах. Последний поединок среди буршей именовался филистерским. К нему обычно прибегали «старые господа», числящиеся в своих корпорациях в бессрочном отпуску.

Почему Шухевич вступил именно на факультет строительства мостов? Ведь его друг Пидгайный вступил на факультет кораблестоения. Что мешало Шухевичу последовать его примеру… Версию об осознанном выборе престижного, теперь говорят – “блатного” факультета можно считать малообоснованной. Возможно он имел в виду при ближайшем удобном случае перевестись во Львов, где на Политехнике имелся аналогичный факультет.

Впрочем, учился Шухевич хорошо, задачи которые он решал, списывали не только украинские, но и немецкие студенты. Математика была “коньком” Шухевича, еще в 6 классе гимназии он готовил к выпуску учеников из 8-го класса.

Шухевичу повезло с педагогами. В “политехе” Данцига огромной популярностью среди “строителей”, к которым относился и Шухевич, тогда пользовался профессор Отто Клепель (1873-1942). В следующем 1926/27 учебном году Клепель был избран ректором. Первую мировую войну он прошел командиром батальона в 13-м королевсом саксонском пехотном полку № 176 (не пытайтесь понять эту номерацию если не изучали германскую имперскую армию). Участвовал в битве на Сомме, в 1917 – наступал на Смоленск, затем сражался на реке Маас, был награжден Железным крестом 1-й и 2-й степени, также – двумя саксонскими орденами: рыцарским крестом 1-го класса ордена Альберта и рыцарским крестом ордена св. Генриха.

Как архитектор Отто Клепель положил жизнь на защиту культурного наследия Данцига. При новой власти нашлись желающие из числа “новых данцигеров” застроить центр города бетонными многоэтажками и торговыми центрами. Эту тенденцию сам Клепель сформулировал как “уничтожение всего, что было и замену чем-то, что является ничем”. Клепель со своими студентами, в числе которых мог быть и Шухевич – тоже неравнодушный к архитектуре, потратил немало времени на описание и паспортизацию старых зданий. Ему принадлежат и знаменитые обновленные фасады центральных улиц Данцига. (Откровенного говоря реставрационные потуги немцев выглядят чудовищно. Им ничего не стоить поставить в палацоо 16 ст. пластиковые окна. Прим. Конс.) К счастью сам Клепель умер вовремя и не видел, во что вскорее превратила город авиация “стран антигитлеровской коалиции”. Каждому, кто видел следы этого варварства повсюду: от Руана до Софии, в голову упорно лезет мысль, что это была война не с нацизмом, а – с Европой.

Исходя из последующих событий в жизни нашего героя можно предположить, что студент Роман Шухевыч обратил на себя внимание и других профессоров, среди которых несомненно были и вербовщики немецкой разведки. В технический университет Данцига украинцев принимали охотно и им единственным платили стипендии из фонда Гумбольта не из одного сочуствия к порабощенному народу.

В 1920 – 1930 гг. Польша считалась основным вероятным противником Германии. Ее шестисоттысячная армия была грозным противником для стотысячного Рейхсвера и даже пятисоттысячной Красной Армии. Поэтому в недрах германского Генерального штаба и возник план оборонительной войны против Польши с использованием национальных меньшинств. Так, в агентурном сообщении от 20 августа 1928 г. в Берлин на имя имперского (в смысле – не прусского, а федерального) комиссара по наблюдению за общественным порядком говорится, что в случае немецко-польского конфликта в Верхней Силезии или в “польском коридоре” (Данциг) «украинцы будут сражаться на стороне немцев”.

Общность интересов очень быстро оформилась в сотрудничество УВО и Рейхсвера. Немцы не скупились на обещания. Так, на конференции с участием Коновальца и трех офицеров Генерального штаба Рейхсвера рассматривалась мобилизация УВО на случай войны с Польшей. Были обдуманы метроды такой мобилизации, намечены мобилизационные пункты, командные центры, высчитаны размеры снабжения вещевым довольствием, медикаментами и оружием, вплоть до легких пушек. Их собиралсь доставить по воздуху уже в первые дни войны.

Помимо большой войны угрозу составляли также планы пилсудчиков совершить на Данциг, который они упорно именовали «Гданьск», какой-нибудь «освободительный поход» в роде марша «взбунтовавшейся дивизии Желиговского» на Вильно. Неугомонная польская военщина постоянно задумывала авантюры в роде «второго силезского восстания», «второго марша Желиговского» - теперь уже на Ковно, «второго похода на Киев», «второго зымового походу» - в этот им даже удалось вытолкать Тютюнныка… В 1925 г. особенно упорными были слухи о «походе на Данциг» какой-нибудь очередной «взбунтовавшейся» дивизии. В этой связи разведывательная сеть УВО – о ней ниже, исправно снабжала немцев информацией о размешщении польских войск от границы до Варшавы, вплоть до передислокации отдельных батальонов. Взамен УВО хотела свободы действий для себя.

Статус Данцига делал его идеальным перевалочным пунктом между Германией и Польшей. Первым постоянным связным УВО в Данциге, ответственным за всю деятельность организации в Вольном Городе, стал сотник Кырыло Кизюк, объявившийся там студентом политеха в 1922 г. С собой он имел 200 000 польских марок – на расходы УВО. (По тогдашнему курсу это составляло 5 долларов США и на эти деньги в разоренных странах Центральной Европы можно было шикарно прожить месяц. Авт) Первые связи, например, с доктором Вагнером, послом в данцигский парламент и шефом парамилитарной организации “Гайматдиенст” ему передал лично Коновалец. Д-р Вагнер мирный гимназический преподаватель и офицер запаса как-то написал “антипольскую” книгу, за что провел девять месяцев в тюрьме в родной Быдгощи, также ставшей польским городом. Естественно, симпатии к поляком у него от этого не прибавилось…

Еще одной связью УВО в Данциге был другой Вагнер – комендант полиции Вольного Города и бывший штабной офицер одного из прусских корпусов. Через него дорога вела к президенту данцигского сената Заму (Sahm). Наличие таких связей значительно упрощало работу. Так, для того что бы легализовать в Данциге кого-то из «наших людей» достаточно было обратиться к д-ру Вагенру, то давал записку для референта украинских дел и вопрос решался.

Когда Петрушевыч назначил Кизюка консулом ЗУНР, которую немцы какое-то время преизнавали, его стали принимать как официальное лицо. Вопрос немецких виз – для поездок в Германию, решил еще сам полковник Коновалец, онпобывал у посла Веймарской республики – второго чловека в Вольном городе. Визы также выдавались по записке д-ра Вагнера адресованной послу.

Для командного состава Организации в. т. ч. Головинського, чтобы обеспечить им свободу перемещений, были приготовлены постоянные данцигские документы. Процедура их получения была двуступенчатой. Сначала из Начальной Команды приходили немецкие документы, выданные на фиктивные имена, но с подлинными фотографиями. Затем, полицай-президиум Данцига выдавал местные удостоверения личности.

Связи с административными властями Данцига держал Осып Думин – шеф разведки УВО, “человек очень ловкий и умевший держать язык за зубами”. Через кого Думин работал – сейчас установить трудно. На практике это было не просто. Как в таких делах водится, договоренность достигнутая в верхах на низы не распространялась. Нижестоящие чиновники всячески тормозили сотрудничество различными формальностями. Все эти референты не были посвящены в тему и не редко отличались службистостью. Однажды, полиция задержала организационного курьера с тремя разными паспортами – тот не успел добраться до пункта связи и легализоваться. Что бы его освободить потребовалось побегать. (Бдительнось данцигской полиции была вынужденной. Делишки, обтяпывавшиеся в «вольном городе», не составляло тайны для польских спецслужб. С 1927-28 гг. в Данциге постоянно пребывали под фиктивными документами агенты львовской полиции, ориентировавшиеся в украинских делах. Их задачей было наружное наблюдение. Случалось, украинцы их разоблачали и напускали на бедняг немецких студентов. Тем не нужен был повод что-бы намять бока “полякам”. Затем, в дело вмешивалась полиция и потерпевших привлекали за “нарушение общественного порядка”. Из-за чего агенты, случалось, не могли давать показание в суде. Прокурор попадал в неловкое положение из которого его выручала защита, во всеуслышание сообщавшая точный адрес свидетеля – «Вольный город Данциг – городская тюрьма”. В такую переделку попал полицейский агент Будный, за неуважение к властям» и «сопротивление полиции при исполнении ею служебных обязанностей» он дыл подвергнут недельному аресту. Прим. Конс.)

В силу своего положения и статуса Данциг стал одним из центров международного шпионажа, в городе действовала даже биржа, на которой перепродавались различные “сведения”. УВО тоже предлагала на ней “дубликаты“ своих разведсводок. Каково же было удивление референта разведки Начальной Команды, когда ему предложили его же собственную сводку, недавно отправленную в Берлин… Подозрения пали на семью Ярры. Тот, как многие австрийские офицеры был женат на крещеной еврейке. Говорили, что и сам он «наполовину жид». Завистью во многом и обьяснется эта история.“всплывшая” много лет спустя после конфликта, сделавшего бывших соратников непримиримыми. (О событиях приведших Думина в Кенигсберг и о роли в них Ярры мы узнаем в одной из последующих глав. Пока скажем, что они происходили как раз в 1925-1926 гг. Авт.)

«Украинским студентам» нашлось место и в системе “оборонного спорта”, тогда популярного в Германии и развиваемого в Данциге. В частности, курсанты посещали занятия по стрельбе из м/к винтовок и метанию гранат, что в Польше было не доступно, помимо шовинистического “Стшельца”.

Все эти услуги д-р Вагнер оказывал совершенно бескорыстно. Только, когда Кизюк заявил что «нам будет чрезвычайно приятно хотя-бы частично вознаградить его» тот, после долгих уговоров пожелал получить «дубовые доски из карпатских лесов, так как хотел заказать себе спальню дубового дерева. Что вы думаете, понадобилось два скандально долгих года что бы их доставить. Наконец митрополит Шептыцькый дал доски из своих лесов. Этот народ в деловом отношении безнадежен.

Кизюк руководил также экспозитурой УВО в Данциге, основанной в 1925 г. в состав которой вошел и Шухевич. В Вольном Городе были устроены химическая лаборатория, арсенал и технический склад организации. Лаборатория работала по собственной программе, изготовляла «смердючки» и зажигательные трубки. Рецепт изготовления первых был довольно прост: два литра спирта насыщали сероводородом и разливали по пробиркам, которые потом запаивали. Они служили для разгона массовых собраний. Химические запальники также помещались в стеклянных пробирках, снабженных небольшими этикетками с цифрами ½, 2/3, 1 – временем замедления. Транспорты оружия и взрывчатых веществ первоначально хранились на квартире в д. 10 по ул. Бернвег в районе Рамерсдорф-Лянгфур – две просторые комнаты на втором этаже и всего в десяти минутах хода от Политехники. Особенно много хлопот обитателям доставлял экразит. (Это взрывчатое вещество, о котором мы уже писали выше, у немцев именовалось «вещество 88», но рассказчики именуют его по-австрийски – «экразит». В вооруженных силах Австро-Венгрии оно было введено в 1888 -1889 гг. Из контекста следует, что речь идет о «подрывных патронах» - шашках германского производства. Сам Кизюк упоминает о «пачках» массой около 25 кг. Прим. конс.) Всего из Германии в 1923 г. экразита поступило 20 пачек – 500 кг. Немцы доставили груз до Мариенбурга в Восточной Пруссии, на границе с Данцигом. Оттуда его пришлось везти по узкоколейке в город. Сложить было негде, поэтому держали под кроватями добрых полгода. Перевезти взрывчатку оказалось не так-то просто.

Оружие и зажигательные средства, ввиду их относительной компактности, первозили курьеры. Зажигательные трубки прятали в хлеб, из которого выбирали мякоть. В двухкилограммовую булку помещалось 10 запальников. Пистолеты провозили «вприпарку», привязывали их между ног, даже при поверхностном личном досмотре их было не просто найти. Иногда пистолеты прятали в пересылаемый «безлично» багаж, среди заношенных грязных подштанников и носков. Открыв такую вализу таможенник обычно выкрикивал «Фе! Смердит! Закройте! Не могли это постирать!?» Но одним способом пересылки дважды старались не пользоваться.

Зимой 1923/24 гг. оружия и взрывчатки накопилось так много, что передавать их маленькими партиями, через вобщем-то случайных людей – хотя никто и не отказывался, оказалось и недостаточно, и неудобно, и небезопасно. На праздники один немецкий крестьянин перевез 10 пачек экразита в телеге с навозом на свое поле по польской стоне границы. Оттуда груз забрали и повезли железной дорогой, контроль на которой временно ослаб ввиду празднетств.

После Рождества поток отьежающих студентов иссяк, а из Края раздавались требовательные голоса. Стали искать “окна” на границе. Подходящими пунктами были признаны Тчев и Гдыня, особенно, если отправлять грузы не прямо во Львов, а в Краков или Быдгощ. Курьеры должны были пересекать границу отдельно и уже на станции получать груз для дальнейшей переправки во Львов.

Именно, в ходе такой операции 4 марта 1924 г. на вокзал в Быдгощ были отправлены четыре вализки с запальниками. Но на складе одна из них загорелась, начался пожар, который быстро потушили. Когда курьеры- студенты Политехники Андрий Борысевыч и Йосып Гронськый явились за багажом, их арестовали. Хотя эксперты убедительно доказали, что химические вещества, которыми была наполнена корзина и портфель не “взрывчатые”, а только “ядовитые”, их судили по еще австрийскому “динамитному” закону от 27 мая 1885 г принятому против «анархистов», оба получили по 8 лет с учетом предварительного заключения. Связь с УВО доказать не удалось. Это была единственная «всыпа» за шесть лет такой работы. Всего, через Данциг в Край за этот период было доставлено 200 пистолетов, пол тонны взрывчатых веществ, несколько тысяч запальников, 10 сигнальных пистолетов. Последние оказались весьма удобным средством для поджога хлебов. (Подобным средством на полях сахарного тростника пользовались и кубинские контрреволюционеры. Прим. Конс.)

Склад оружия существовал в Данциге и при Шухевиче. Известный нам Мирон Ганушевский вспоминал, как по окончании обучения в мае 1927 г. “Вуйко” Згорлякевыч выдал ему “служебный револьвер “Ортгиш”, за который польские суды двали, как правило, пять лет тюрьмы”. Такое оружие имелось у всех серьезных боевиков Организации. (Львовский ружейный мастер Сартори, которого обычно привлекали в качестве эксперта на все политические процессы, дежурно свидетельствовал, что “во всей польской республике частному лицу невозможно легально приобрести револьверы этой системы и что он всегда при осмотре оружия находил их только у людей, имевших связи с УВО”. О том же свидетельствовал однажды и агент Будны. На что адвокат д-р. Старосольскый заметил: “Недавно часть следственной полиции вооружили “ортгисами”. Выходит, что УВО получила пополнение?”. Зал взорвался смехом. Судья призвал к порядку. Прим. Конс.) Вероятно, свой пистолет Шухевич получил с того же склада - по окончании обучения.

Собственно, определение “военное”, такому обучению было дано стыдливыми авторами позже. В частности, Володымыр Мартынець вспоминает, что «Обучение прошли сначала пятьдесят человек не служивших в армии (они, в том числе Шухевич и Пидгайный сдавали экзамен на звание старшего стрелка Авт.), Потом – шестьдесят военных. Мы упражнялись в гданьских лесах, причем имели в своем распоряжении оружие (от немцев, см. выше Авт.) В школе преподавали я, Евген Вертипорох (читал лекции об использовании взрывчатых материалов) и еще несколько бывших старшин». Говоря прямо, курсы были “боевыми” (террористическими), “саботажными” и “разведывательными”. Исходя из требований конспирации число участников на каждом не превышало 10 – 15 человек.

Обучение происходило не только в Данциге и его околицах, но и в Германии, куда на терехнедельный курс старшин, организованный Начальной Командой, отправился и сам Кизюк. Курс происходил в присутствии Коновальца. В то время в Берлине находился и Юлиан Головиньскый, его несколько раз видели на квартире Коновальца. Переездом из Данцига в Германию занималась уже немецкая сторона – как это выглядело, мы расскажем в другом месте.

Большинство разведывательных курсов проводилось в самом Данциге. Коновалец на них нигогда не появлялся, эту сферу деятельности УВО курировали Рико Яры – от Начальной Команды и Дмытро Волощак, адъютант Кизюка, он же - начальник курсов («Дмытруньо», «Семко», «Цигунда», референт разведки Перемышльской округи, появился в Данциге не ранее 1926 г.. Прим. конс.)

То, что Шухевыч был участником в том числе и разведывательных курсов подтверждается тем, что сам он в последствии “несколько дней” инструктировал Мырона Ганушевського. По словам инструктируемого, это был “очень секретный курс о личной безопасности и передаче засекреченных (развед-)сведений для УВО”. Изучались методы государственного контроля переписки, методы подслушивания и слежения, способы написания и транспортировки конспиративных писем. Все сводилось к одном: самое лучшее – ничего не записывать, ибо каждый код и шифр, самые сложные симпатические чернила могут быть открыты, а письмо, даже «залакированное» (под сургучем) – вскрыто. Более того, в каждой государственной контрразведке уже имеются аппараты с ультрофиолетовым излучением, открывающим каждую тайнопись, а каждый шифр имеет «крючек», ухватившись за который его можно сломать. “Инструкции Романа были надежны, давались уверенно и никогда не подводили” В конце-концов его самого также проверяли на польской границе в Тчеве, когда он возвращался во Львов.

По окончании бойкота польских “вышей” украинскими студентами Шухевыч вступил вольнослушателем в родную Политехнику на факультет строительства мостов и плотин. Последнее означало, что он записывался на дисциплины и мог появляться только на экзамены по ним.

Возвращение во Львов объясняется не только тоской по дому, или желанием участвовать в местных галыцькых «движухах». Учился же Пидгайный в Данциге и дальше, ниже мы увидим как ему удобно было наезжать во Львов по делам. Это была старая буршевская традиция - учиться в двух университетах: сначала – других посмотреть, затемм -себя показать.

В организационной карьере Шухевыча также предстоял переход на более высокую ступень посвящения. Для этого тоже нужно было сдать экзамен - кровавый.

Член УВО «Крышталь»

Из 33 миллионов населения Польши в границах 1921 г. «национальные меньшинства» составляли 55 %. Какова была численность основных национальных и религиозных групп в Галычине и на Волыни к 1921 г. объективно определить трудно – все зависит от того кто, кого и как считает. Представьте себе людей, неграмотных, не имеющих документов, зачастую – не знающих собственного дня рождения и зодиакального знака. Последнее обстоятельство позволяет современному читателю представить себе патриархальность карпатского или полесского быта. Ведь такие сведения, исключая зодиакальный знак, нужны не человеку, а государству. Человек обойдется днем ангела, а по дню рождения считают полные годы в каких-то неясных – пенсии тогда не начисляли, бесовских целях. И с такими респондентами приходилось иметь дело польским статистикам.

Критерий нашли быстро – такое о себе тогда знал каждый. Исходя из религиозной принадлежности население Галычыны составляли греко-католики - 3 млн. 291 тыс. чел. (61,8 %), римо-католики - 1 млн. 350 тыс. чел. (25,3 %), иудаисты - 660 тыс. чел. (12,8 %). Какова будет численность этих же групп спустя двадцать лет социального прогресса, ожидавшегося от польской независимости и государственности – когда в жизнь войдет новое поколение, зависело не только от демографических факторов, но и от системы школьного образования. От нее даже больше – украинцами не рождаются, ими становятся в школах с соответствующим языком обучения.

К началу польской оккупации в Восточной Галычыне насчитывалось 2612 украинских школ основанных еще при австрийской администрации. На северо-украинских землях, оккупированных поляками насчитывалось 1050 школ, спешно украинизированных из русских в 1918-1919 гг. Всего на украинских землях оккупированных Польшей насчитывалось 3662 украинские школы. Польских школ в Галиции было 1630 и пара десятков на Волыни.

С этим имперским наследием надо было что-то решать. Как и в других землях Речи Посполитой в Галычыне была организована региональная Львовская школьная куратория, охватившая три «восточных» воеводства: Львовское, Тернопольское и Станиславское. Эта бюрократическая структура подчиненная министерству образования в Варшаве пришла на смену существовавшей в Галичине автономной Краевой Школьной Раде. Школьным куратором был назначен Станислав Собинський, 1872 г. р., прежде директор VI государственной гимназии во Львове (с 1918 г.). Его основной задачей стало проведение в жизнь «закона Грабского». По мнению его автора – проффессора Грабского введение его в действие позволило бы ассимилировать украинцев Галычыны на протяжении ближайших двадцати пяти лет.

Для этого закон предусматривал введение обязательного двуязычного обучения во всех государственных народных школах на этнической украинской территории. Украинский в качестве языка обучения допускался во львовской школьной округе, а также на Волыни и Полесье при условии того, что согласно государственной переписи в общинах, пожелавших его ввести, проживает не менее 20 % украинцев, а просьбу о введении украинского языка обучения подали родители не менее сорока детей школьного возраста. Подписи родителей должны были быть легализованы нотариусом, или иным образом.

В 1926 г. - после школьного плебисцита о языке обучения, польских школ должно было быть 2347, двуязычных – утраквистических – 1538, а украинских – 917. Согласно распоряжения Министерства Вероисповеданий и Публичного Образования от 7 января 1925 г. в 7-летних двуязычных школах на науку польского языка отводилось 109 часов в неделю, а на науку языков национальных меньшинств – лишь 97 часов. (Если честно, то поляки ничего не были обязаны галичанам, попавшим под их управление. В Италии, Югославии, Румынии, также унаследовавших б. австро-венгерские «лоскутья» со смешанным население, никаких школ для национальных групп, с иным, кроме державного, языком преподавания не было вообще. То, что дали польские власти, они считали проявлением своей доброй воли и тщетно ожидали благодарности.

Инициаторами и проводниками «закона Грабського» были «эндеки», непримиримые, еще с дореволюционных времен, противники Пилсудского. Нашим русскоязычным читателям, пытливым, но некомпетентым в основных – для нас, вопросах европейской истории 20 ст., следует пояснить, что речь идет о партии «народовой демократии» Дмовского. Идеология партии сводилась к двум нехитрым постулатам – национальные меньшинства можно ассимилировать, а евреев – устранить из деловой и культурной жизни Польши. Во Львове, где к началу 1920 гг. евреев насчитывалось столько же, сколько и всех прочих национальных групп, включительно с армянами, 80 % местных поляков поддерживали «эндецию».

Куратор Собиньский поспешил издать целый ряд распоряжений о новом порядке обучения. Введены были «государственные гимназии с русским языком обучения» - школы, преподавание в которых велось на двух языках и по общим с прочими государственными школами учебникам. В частности, обучение таким важным предметам как география и история должно было вестись по-польски и по учебникам для польских гимназий. (В отсутствие Собиньского исполняющий его обязанности попросту спрятал под сукно циркуляр министра Микуловского о разрешении преподавать в украинских школах историю и географию по украински. Прим. Конс.) Украинский должен был использоваться только для преподавания другого «мертвого» языка - латыни и как командный язык на уроках физического воспитания.

Новая «программа государственного воспитания» имела целью «сблизить украинское меньшинство с польским большинством». Если в старом (австрийском) учебнике для народных школ упоминались «Сич» и «Русь», то, в новых излагалась «борьба польского короля Болеслва Храброго с Русью» и «возвращение Польшей Червоной Руси». К слову, из-за «червенских городов» весь «давний спор славян между собою» и разгорелся. История «Руси» в польских учебниках начиналась с «бунта польского шляхтича Хмельницкого», на нем и заканчивалась, так как дальше это уже была история России.

(К чему ведет концепция подобного единого учебника истории - даже при лучших намерениях и компетентности его авторов? Проблема заключается в масштабе событий, являющихся для каждого народа «историческими», уровне их восприятия. Как писал Гумилев - с птичьего полета или из мышиной норы. Лично Автору, «мышиная возня» интереснее. Откройте сегодня учебник сопредельного с Украиной государства и прочтите, что они там пишут, например, на интересующий нас предмет. Если им верить, то ОУН организовалась в 1939 г…. какая ОУН – (Б) или (М)? Сколько ОУН они вообще знают? Всего две? Прим. Конс.)

Был введен также новый предмет - «наука о современной Польше». Согласно ему вводились такое географическое новшество, как «Малопольска Всходня». Аргументация была обескураживающее навивной, мол – на старых картах писали Polonia minor, а Galizien – это австрийское название. Шухевыч - прилежный ученик студита Костельника конечно знал, что первоначальные понятия «Россия микра» и «Россия макра», давшие начало всему этому болезненному процессу определений «старшинства» и «размера», происходят из бюрократической терминологии Константинопальского Патриархата. При назначении митрополитов в Киев и во Владимир надо было как-то различать Русь коренную (малую, как собственно Греция) и колонизованную (великую, как Греция Великая – Юг Италии). Однако, даже для людей с классическим образованием, такая терминология, используемая вне контекста, выглядела неуместной. Что уж говорить о нынешних «патриотах»…

Каплей переполнившей чашу стало введение польских команд на уроках физ.воспитания. Теперь вместо привычных и понятных «позир» - австр. Habacht, или «спочинь» - австр. Ruht, надлежало говорить «бачность» и «спочний». Такой «челлендж» требовал адекватного ответа и он не замедлил. Вернее, замедлил – но, не надолго.

В мае 1926 г. в Польше произошел военный переворот, к власти пришел Пилсудский и его «полковники». Политики и чиновники насторожились, как-никак, это был человек, признавший УНР и подписавший договор с Петлюрой, на что, учитывая репутацию последнего, решился бы далеко не каждый.Ожидали событий и они не замедлили. Первой – и невосполнимой жертвой «проукраинского» курса новой администрации стал сам Головной Отаман. 25-го мая 1926 г. в 14.12 в Латниском квартале Парижа на углу улицы Расина и бульвара Сен Мишель у витрины книжного магазина Жильбер-Самуил Шварцбард обратился к незнакомцу, внешность которого хорошо изучил по фотографии:

- Вы господин Петлюра?

И не дожидаясь ответа открыл огонь. Первая пуля попала в плечо, вторая зацепила подбородок, третья и четвертая попали в живот. Пятая – пробившая легкие и сосуды сердца – оказалась смертельной. Шварцбард выстрелил еще дважды. Шестая пуля попала в тротуар, на седьмой пистолет осекся. Спустя двадцать минут Петлюра скончался. «Курьер Варшавски» и «Дило» недвусмысленно заявили, что «Симон Петлюра заплатил жизнью за возвращение маршала Пилсудского у власти».

Следствием новой «проукраинской» политики стал также уже упомянутый мягкий приговор по делу «Летучей бригады». Еще на суде защитник д-р Лев Ганкевыч от имени Ивана Паславського и Мыколы Ясинського потребовал вызвать в суд в качестве свидетелей «ужасных и невыносимых политически-административных отношений, продолжавшихся на украинских землях под Польшей с 22 ноября 1918 г. по конец 1924 г» бывшего министра Грабського, Ксаверия Прушинського, Константина Сроковского, писателя Вацлава Серошевского, сенатора Болеслава Лимановского, Даниловського, Вилконського, Пужака, президента совета министров Казимежа Бартеля, послов сейма евреев Райха и Розмарина, б. директора полиции Львова Райнлендера, Тадеуша Голуфка и митропролита Андрея графа Шептыцького. Председатель суда мягко отклонил это требование.

По Львову поползли слухи, что новым школьным куратором будет назначен Станислав Тынельский, начальник отдела в Министерстве Образования. Орган «эндеков» во Львове произвел его в «радикала и сторонника национальных меньшинств». Между тем, самим пилсудчикам еще предстояло определиться в «национальном вопросе».

9 августа 1926 г. состоялось примечательное заседание Совета Министров по вопросу национальных меньшинств. За ревизию «закона Грабского» говорил целый ряд обстоятельств: « б) Превращение 2000 украинских школ на «утраквистические» вызвало недовольство среди украинцев и не удовлетворило поляков. в) Игнорирование обучения русскому языку и русской культуре (!!! Авт.) противоставление ей, как менее опасных языка и культуры «руськой», также – белорусской, не отвечало склонности населения восточных воеводств.» (Таки да. «Украинская» гимназия в Кременце на Волыни в первые годы своего существования ничего «украинского», кроме вывески и нескольких лекция «мовы», не предоставляла. Языком преподавания был русский, руссими и евреями были и большинство учащихся. Языком общения оставался русский, ученики выпускали литературный журнал «Подснежник», в котором, правда публиковались и украинские вирши. Ситуация резко поменялась с выпуском в 1922 г. малолетних ветеранов армии Деникина и прочих переростков-«черносотенцев», позволявших себе даже «выходки» против учителей-украинцев. Уже 5-й класс 1922 -1923 ученого года был вполне «украинским». Авт.) Требовалось также «как можно скорее утвердить устав Православной Церкви в договоренности с синодом епископов Православной церкви и с Митрополитом. Следует сохранить в силе сдерживание ревиндыкации бывших костелов, до времени, когда это дело не нормализуется на основании договоренности обеих заинтересованных Церквей».

Что сие означает? Помимо Галычыны с развитой системой украинских школ, Польшей были оккупированы огромные территории на Востоке, на которых преподавание прежде если и велось, то - по-русски. Масштабная эвакуация населения в ходе великого отступления русской армии обезлюдила огромные пространства, которые теперь спешили занять поляки. Однако, договор с Совдепией о репатриации привел у возвращению значительного числа «беженцев» обратно. Принимающая сторона была выразительно разочарована ее результатами. Вместо «национально и державно позитивных элементов» прибывали недовольные советской властью. В том числе и не имеющие права на польское гражданство.

Согласно польским данным до июня 1924 г. в Польшу был репатриирован 1,1 млн. чел, из которых только 20 % составляли поляки-католики, 65 % приходилось на украинцев и белорусов – православных и униатов. Еще 1,5 млн. поляков осталось не репатриированными под различными предлогами советской стороны.

Вся эта старохамская великодержавная сволочь и понятия не желала иметь о польском государственном языке. Как выразился на сей предмет Мережковский «Все кто ходят по Маршалковской понимают по-русски». Советская сторона проявила изрядное коварство и «министр военных дел», в каковые себя скромно произвел первый маршал Юзеф Клеменс и т. д. Пилсудский, прямо обвинял в этом «нашу репатриационную делегацию». Первый маршал не преминул отметить и то, что «большинство православного духовенства также – не местного происхождения».

(Странствующее православное духовенство приносило Речи Посполитой немало проблем начиная со времен Флорентийской унии, вспомним хотя-бы Мельхиседека протоигумена монастырей Правобережной Украины, духовного отца «колийивщины».

После 1917 г. основной проблемой польского правительства стало стремление иерархов РПЦ сохранить свои позиции в Речи Посполитой. Со своей стороны польское правительство не представляло себе деятельности в стране православной церкви, зависимой от московского патриарха. Естественным выходом была автокефалия православной церкви в Польше.

Автор испытал сильнейший соблазн рассказать сенсационную историю образования этой церкви, в которой не обошлось без убийства митрополита архимандритом и дара в 12 000 фунтов стерлингов некоему патриарху, Однако счел необходимым стереть уже написанное. Ограничимся реакцией украинского населения на этот процесс.

Согласно данных переписи 1931 г. среди православных в Польше насчитывалось 1,6 млн. украинцев, 900 тысяч белорусов, 600 тысяч поляков (из которых тысяч пятьдесят были украинцами, скрывшими свою национальность), 125 тысяч русских и 700 тысяч «местных» - еще не колонизованных туземцев Полесья.

Вместе с тем (украинское определение

«натомисть» выглядит более точным. Прим. пер.), иерархи православной церкви в пределах Речи Посполитой по происхождению были русскими, а по убеждениям – черносотенцами. Так, Дионисий епископ Кременецкий и Георгий епископ Минский и Туровский руководили местными отделениями Союза русского народа. Во многом, благодаря усилиям духовенства Волынь считалась электоральной базой этой организации при выборах в Госдуму.

Это имело свои последствия. В 1915 г. только двое иерерхов РПЦ –уже упомянутйй Дионисий и Тихон архиепископ Виленский и Литовский не ушли в эвакуацию с российским войсками. и рискнули разделить с паствой тяготы и беды военного времени.

Уже в процессе создания автокефальной православной церкви в Польше- ПАПЦ вся ее иерархия оказалась русской. В 1920 г. польскими властями с подачи Дионисия был приглашен из Барии странствующий иерарх, уже упомянутый Георгий, который и возглавил процесс.

И Дионисий и Георгий прежде уже участвовали в украинских церковных соборах 1918 и 1921 гг. Позиция обоих, которую разделяли и прочие - даже не соласные между собой, относительно автокефалии, иерархи, состояла в том, что «введение в традицию церкви элементов традиции украинской или белорусской будет равносильным отступничеству от догматов древности, до сих пор наилучше хранимых традицией российской». И этих людей мы научили троеперстному сложению!

Тем не менее, стремясь не допустить распространения греко-католической церкви на Волыни, за т. н. сокальским кородоном, Георгий уже как митрополит Варшавский и всея Польши 16 июня 1922 г. в ответ на просьбу Дионисия, дал согласие на введение «украинского произношения церковно-словянского языка» в приходах на Волыни, буде те выразят такое желании, а в сентябре - и во всех приходах под юрисдикцией будущей православной автокефальной церкви в Польше.

Центрами украинской оппозиции деятельности Георгия и Дионисия стали Воадимир-Волынский и Брест, также – духовная семинария в Кременце и церковное братство в Луцке. Украинские православные деятели, были самыми горячими противниками «Временных предписаний об отношении правительства к православной церкви в Польше», предложеннных польским правительством и поддержанных первоначально только Горгием и Дионисием. Верховодили в движении преимущественно светские лица – Олександр Лотоцькый, Иван Огиенко, Дмытро Дорошенко.

Не удивительно, что в такой нездоровой политизированной атмосфере убийство митрополита Георгия, совершенное 8 февраля 1923 г. архимандритом Смарагдом – видя тщетность своих трехчасовых увещеваний тот с криком «Это тебе, палач православия!» трижды выстрелил в митрополита , вызвало среди украинского и белорусского населения и духовенства одобрение. Убийцу даже стали считать мучеником за дело православия, поговаривали, будто он намеревался убить и Дионисия.

Хотя по своим воззрениям Смарагд - Павел Латышнеко, ректор православной духовной семинарии в Холме, относился к сторонникам патриарха Тихона. Тот считал, что автокефалия православной церкви в Польше неканонична, так как исповедующие православие в этой стране не образуют одного «традиционно православного народа», а являются «частями нескольких таких народов, находящихся на территории Польши «в меньшинстве». Аргументы подобного рода можно «предьявить» любому православному народу в любой стране.

Первоначально, Латышенко намеревались предать чрезвычайному суду, так как митрополит Георгий – Ярошевский считался государственным чиновником и как таковой подчинялся министру вероисповеданий и образования. Однако, украинским адвокатам д-ру Самийлу Пидгирському –главе украинской парламентской реперезентации, д-ру Марианну Глушкевычу и д-ру Леву Ганкевычу удалось добиться передачи дела в обычный суд.

На суде Латышенко, назвавшийся бюелорусом, признался в содеянном, в частности в том, что приобрел «револьвер» и упражнялся в стрельбе из него (возможно, на пути в монастырь в Дермани, Волынь), но виновным себя не считал: «Я убил Георгия за то, что он заключал епрископов (в монастыри), передавал православные церкви под католические костелы (так называемая первая волна ревиндыкации, когда захватывались «пустующие» храмы ), и был врагом Правослваной Церкви». Адвокаты указывали на аналогичное событие в истории самой Польши, когда польский патриот убил прелата Тупальского, сотрудничавшего с российскими властями. Латышенко был приговорен к 12 годам тюрьмы и отбыл весь срок, отказавшись от помилования, затем выехал в Югославию.

Одной из целей движения за украинизацию ПАПЦ была хиротония епископа-украинца, для чего от Дионисия, ставшего митрополитом и главой ПАПЦ, требовали передать влоынскую диецезию епископу-украинцу. Предлагали также разделить ее на владимирско-луцкую и кременецко-острожскую епархии с тем чтобы иметь уже двух «украинских» епископов.

Забегая вперед скажем, что в 1927 г. не смотря на запрет метрополита Дионисия, состоялся Украинский Православный Церковный Сьезд, в деятельности которого приняло участие 500 делегатов от духовенства и мирян с Волыни и 200 гостей с Подляшья, Полесья и Холмщины. Резолюции съезда включали назначение уже трех епископов-украинцев, также «удаление из литургической жизни церкви обычаев российского происхождения», и разрешение использовать украинский язык в литургии – по просьбе прихожан.

Характерно, что украинские деятели выступили против иерархии ПАПЦ в Польше в самый тяжелый для нее момент. В 1926-1927 гг. происходила так называемая вторая волна ревиндыкации, когда католическая церковь в лице ее епископов, подала против ПАПЦ целый ряд исков, добиваясь передачи ей нескольких сотен культовых обьектов. Всего в 1918 – 1933 г. православная церковь на территории Польши лишилась около 500 церквей: 137 были превращены в костелы, 104 закрыты, 91(127) разобраны. Справедливости ради следует указать, что прежде российские власти таким же образом обходились и с имуществом Римско-Католической церкви в Польше, в частности офицерское собрание в Вильне помещалось в спрофанированном костеле. Прим. конс.)

В такой ситуации – под угрозой возвращения русского языка или введения украинского, при слабости позиций польского (ни в Галычыне, ни на Волыни обучение ему до 1920 г. не было обязательным), «министр военных дел» указал, «что кардинальным польским державным интересом является гарантировать надлежащие права польскому языку… Смелое утверждение, что существует только один державный язык и последующие из него выводы, не будут несправедливостью в отношении меньшинств, напротив – отсутствие решительности было бы несправедливым к польскому большинству». Уже 18 августа 1926 г. министр исповеданий и образования в новом правительстве Антони Сулковски, высказавшийся на заседании за ревизию «закона Грабського», покинул свой пост. Все было сказано.

Ситуация выглядела достаточно провокационной для того что бы ею воспользоваться. Это дело взял на себя новый (назначенный вместо арестованного Меркуна) Боевой референт Краевой Команды УВО «Петро Знаный» - уже известный нам Петро Сайкевич. Однажды он сообщил Пидгайному и Шухевичу, что «пора заняться более важными делами».

Согласно Пидгайному, Сайкевыч свел обоих молодых людей с Головиньскым (в Данциге?) еще в конце 1925 г., по окончании школьного плебисцита. Тот их прощупал на предмет готовности совершить «важное дело». Речь шла о «покушении на одного из лиц, ответственных за польскую школьную политику». Конечно же, никто никакого смертного приговора Собиньскому не выносил, УВО в тайные трибуналы и заочные приговоры не играла. Как правило, решения об исполнении принимал Краевой Командир. Им в середине 1926 г. стал Юлиан Головинськый. (Заседание Краевой Команды проходило на квартире известных львовских предпринимателей Скоплякив по ул Винцента Поля ч. 1, у которых Мыхайло Матчак снимал комнату. Было оно довольно бурным, в частности Головинськый не сдерживаясь в выражениях педъявил Индишевському контакты с сов. консулом в Варшаве Максимовичем - ветераном легиона УСС, известным как Саврыч или Карл Саварын. В ходе совещания оказалось, что все организационные связи, включая и контакт с Начальной Командой, держат в своих руках Сенык и Головинськый. Воспользовавшись этим как формальным поводом, Инышевськый сложил с себя «пустой титул» и вернулся в Прагу. Деньги на дорогу – 250 зл. ему из собственного кармана одолжили Матчак и Навроцькый. В Праге Индышевськый еще больше подсел на наркотики и в приступе депрессии покончил с собой в 1935(1937?) г. Прим. конс.) Хотя сам Головиньскый остерегался аттентатов - его куда больше занимали экспроприации, он должен был дать хоть какое-то доказательство того, что УВО «мстит захватчикам и угнетателям». Не исключено и давление в этом вопросе сверху – со стороны Коновальца, заинтересованного в политических аспектах покушения.

Утверждают, что Краевая Команда УВО планировала ликыидировать не только куратора Собиньского, но и некоторых из инспекторов и директоров школ. Планировалось провести также бойкот двуязычных (утраквистических) школ. Однако члены Украинской Социал-Радикальной Партии, бывшие одновременно и членами УВО: Мыхайло Матчак, Остап Коберськый, О. Павлив, якобы стояли на той точке зрения, что большая акция вызовет массовые репрессии, а бойкот – образует пропасть между украинским селом и городом. Считалось, что украинские селяне способны пойти на бойкот, а украинская интеллигенция скорее всего «капитулирует». Приняв к сведению эти аргументы Краевая командв УВО утвердила только ликвидацию куратора Собиньского.

Чисто технически все намеченное было сложно выполнить. Организация нескольких актов потребовала бы времени, тем более, что за дело пришлось бы браться с новыми людьми, не засвеченными в процессе «почтовиков». Даже одно покушение выглядело не таким простым делом. Предполагалось, что Собинського охраняет полиция. (Впоследствии профессор Грабськый в статье в «Слове Польском» утверждал, что еще в 1925 г. политической полиции во Львове, якобы, было известно о намерении «украинских террористических организаций» совершить покушение на ряд представителей польской государственной администрации, в том числе и на куратора Собиньского. Шеф политической полиции надкомиссар Митленер также утверждал что осенью 1925 г. УВО вынесла смертный приговор послам в сейм Марцелию Прушыньскому и Станиславу Грабському, также куратору Собиньскому. В этой связи Грабськый предлагал Собиньскому перейти в Виленский школьгный округ, или любой другой – по его выбору. Но тот, якобы, отказался не желая поддаваться «угрозе террора», так как, по его мнению, наименьшее проявление страха деморализовало бы весь школьный округ. Видя такую решимость пострадать за дело просвещения Грабськый ограничился тем что обратился в полицию с прсьбой установить тайную охрану куратора. В прессе писали о трех охранниках. Затем их число сократили до двух. Утверждали, что сам Собиньский отказался от их услуг в декабре 1925 или весной 1926 г. Как это все напоминает историю министра народного просвещения Боголепова, пытавшегося сеять разумное, доброе, вечное. Понадобилось восемьдесят лет технического и общественного прогресса чтобы функцию обучения взял на себя интернет, а роль педагогов свелась к выжиманию поборов на ремонт школы. Прим. Конс.)

В одном из своих воспоминаний о Шухевиче, Пидгайный приводит следующую драматическую подробность связанную с планированием покушения. Мол, Сайкович, памятуя о покушении на Столыпина, и опасаясь, что охрана остановит и обыщет молодого визитера, выступающего в роли «делегата» явившегося с каким-нибудь поздравительным адресом, решил использовать пояс шахида, собственно – динамитный панцирь в виде жилета. Как и следует в назидательных патриотических историях, Шухевич одним из первых вызвался быть добровольцем. Однако, в своем интервью, данном З. Кнышу, Пидгайный об этом эпизоде не упоминает.

Наконец, остановились на более реальном плане. Летом 1926 г. перед началом каникул молодым людям сообщили, что покушение исполнят они, это случится примерно осенью. Обоим боевикам выдали пистолеты «Ортгис» с запасом патронов. За время каникул те должны были привыкнуть к своему оружию и поупражняться в стрельбе. После чего – ожидать связного.

(Существует альтернативная версия событий. Согласно ей боевой референт Краевой команды УВО П. Сайкевыч поручил «тройке» Шухевыча перевезти оружие и патроны из тайника в Карпатах во Львов – мы об этом уже писали выше, именно летом 1926 г. Такая доставка оружия выглядит обоснованной, если планировалась какая-то широкая акция. Оружие и патроны были доставлены на квартиру преподавателя гимназии Ярослава Гордынського. Именно там Сайкевыч сообщил членам «тройки» о том, что им пердстоит выполнить «важное боевое задание». В связи с чем они получили пистолеты и патроны, что бы научиться метко стрелять. В пользу такой версии есть один аргумент, а именно то, что за Пидгайным – основным источником первой версии, замечалось свойство переносить события юности Шухвыча на год – два раньше. Это касается и возможной даты его вступления в УВО. Однако, ввиду отсутствия ссылок на источники такой информации, эту версию следует считать скорее домыслом современных исследователей, относящих более ранние события к более позднему времени. Прим. Конс.)

17-го октября в Позен в студенческую квартирку на ул. Подвале, где вместе с Мироном Ганушевским проживал и Богдан Пидгайный, пребывавший там на практике – немцы требовали пятимесячного производственного стажа, пришла телеграмма – «тяжело заболела мама» (С текстом отправитель погорячился, мог бы обойтись и стандартным «тетя».) Телеграмму отправила связная, назначенная Пидгайному «симпатией». Она одна знала где того искать.

Это был вызов во Львов – на «работу». В определенных кругах ее именовали тогда «крыть крыши в дождь», но как ни назови - дело выглядело достаточно мокрым и скользким. Мирон вычистил пистолет Богдана, проверил – надежно ли тот работает. Тем же вечером Богдан Пидгайный отправился скорым поездом во Львов. Там Пидгайный пребывал на конспиративной квартире и с кем не встречаясь, связь поддерживала «Дарка».

Встреча с Шухевичем была назначена на ул. Руськой – в не самом лучшем месте, там всегда было полно украинцев и некоторых из них могли «пасти». Следовало договориться о том, как они будут делать «работу». Для совершения аттентата была назначена «тройка» Шухевич – Пидгайный – Бирчак. Двоим предстояло стрелять, третьему – их прикрывать, если начнется погоня. Бирчак начал выкручиваться, выдвигал какие-то аргументы о нецелесообразности покушения. Было видно, что он хочет как-то избегнуть участия в «мокром деле». Бирчака отстранили.

Порешили на том, что Шухевич и Пидгайный будут ожидать в темном закутке недалеко от квартиры Собиньского. Разведчики, наблюдавшие за Собиньскым, должны были подать знак о его приближении. (Покушение было организовано так, что наблюдение за Собиньскым вели одни люди, а стрелять должны были другие. На случай если охрана обнаружит наружное наблюдение, то после покушения у наблюдателей было бы настоящее, а не «липовое» алиби. Прим. Конс.) На пути к дому за Собиньскым наблюдали Володымыр Дзись и одна девушка. Они и показали Собинського Шухевычу, который должен был его опознать и стрелять первым.

Для маскировки оба - Шухевыч и Пидгайный прикупили на «кракеданах» – базаре на Краковском предместье за Большим театром ношеные куртки темного цвета и ботинки, также – одинаковые шапки. Все обошлось в 20 злотых организационных денег. Теперь, в темноте друзья выглядели подобно, как ростом, так и силуэтом.

Уверенности в том. что дело выгорит сразу не было, следовало принять во внимание и возможные препятствия. Хотя улица Короливська, где проживало семейство Собиньских, и выглядела по вечерам безлюдной и плохо освещенной, но и на ней можно было ожидать случайных прохожих и полицейский патруль.

Дальнейшее известно из донесения агента наружного наблюдения польской полиции. «18 (19?) октября около 19 часов из здания Святого Юра вышел Петр Сайкевич в обществе молодой женщины: лет около 19, низкого роста, лицо длинное маленькое и бледное, одета в свитку (пальто) пепельного цвета без меха, в студенческом темно-синем берете, ботинки высокие шнурованные (судя по описанию это может быть Дарка Герасимовыч, она же «Дзуня», «Конюшинка», 1908 г. р. выпускница гимназии сестер Василианок, член УВО, связная, или Станислава Дзьоба невеста Володымыра Дзися). На некотором расстоянии за ними шли три молодых человека, выглядящие как студенты (Шухевич, Пидгайный и Володымыр Дзысь). Тем вечером Сайкевич с товарищами пошли вверх улицей 11-го Ноября в сторону Цитадели и Академического дома по ул. Сулинского 21».

Исходя из того что записка писалась задним числом и известна в копии, можно предположить ошибку в датировке, хотя речь несомненно идет о событиях 19 –го октября. Агент также ошибся и в том, куда ведет улица 11-го Ноября, ею нельзя выйти к Цитадели.

Выбор исходным пунктом собора Святого Юра далеко не случаен. По словам Богдана Пидгайного Петро Сайкевич был ревностным христианином. Перед каждой «большой работой» он водил Богдана и Романа молиться, что бы Бог помог им выполнить задание. Сам Пидгайный ревностью в вере не отличался (что вскорее скажется), но «в конце-концов святили же когда-то наши священники ножи гайдамакам, молились перед боем целые армии, также поступали и мы».

У Шухевича на сей счет было другое мнение. Воспитаннный в раннем детстве матерью, глубоко религиозной женщиной, придерживавшейся в быту всех традиций священнического дома, он отличался искренним рвением не только в вере, но и в обрядах. Еще гимназистом, пребывая в храме, во время Службы Божьей, был сосредоточен, занят отправлением службы. Друзья детства свидетельствуют, что никто никогда не видел его в церкви во время службы разговаривающим с товарищами. Свою жизнь Шухевыч вручил пресвятой опеке Пречистой Божьей матери, медальон с иконой которой он постоянно носил на груди.

…Вечер 19-го октября во Львове выдался пасмурным. Для такой погоды, когда влага буквально висит в воздухе и оседает на лица в украинском языке имеется очень точное определение – мряка. Тогда уличное освещение Львова оставляло желать много лучшего. Только в центре вокруг Рынка и Марийской площади фонари были установлены часто. Дальше их количество уменьшалось пропорционально количеству пешеходов. Пустынной выглядела и улица Королевская (ул. Слипого), ведущая в сторону от верхней части ул. Зеленой (ул. Яцька) в направлении тогда незастроенных холмов и горы св. Яцька. Улица была застроена доходными домами только с одной стороны, судя по номерам (12) тогда их насчитывалось шесть. С другой стороны тянулся пустырь, за ним – какой-то забор, за которым – по адресу д. 3 размещалась польская ремесленная бурса (общежитие) «Товаржыства Школы Людовей», именуемая Грюнвальдской. Собиньский опекал это заведение. Там же они с супругой имели и квартиру. Вид с этого места на город был неплохой.

Подробности покушения известны в изложении Богдана Пидгайного, который рассказывал об этом Степану Шухевичу и впоследствии Зыновию Кнышу. Эту историю Пидгайный рассказывал не раз, поэтому не удивительно, что какие-то мелкие подробности в различных перескахах выглядят иначе. Роман на сей предмет никогда не распространялся. В целом события выглядят следующим образом.

Оба стрелка Пидгайный и Шухевич ожидали появления Собинського «в темном закоулке недалеко от жилища Собиньских», предположительно – «в тени последнего дома по противоположной бурсе стороне улицы». В этой связи свидетели называли какую-то «бурсу фонда Германов». Возможно речь идет о располагавшемся неподалеку академическом доме для студентов-евреев.

Было тихо. Только шагах в пятистах (?) на углу Зеленой под фонарем появился полицейский, постоял минутку и ушел - остается неясным как его друзья заметили. Потом – тоже далеко, показалась какая-то пожилая женщина. Наконец, появились наблюдатели, уже известные нам Володымыр Дзись и некая девушка (его невеста Станислава Дзьоба?). Возможно они шли со своего поста-«чуйки» на ул. Зеленой (Яцька) и Бабилеча, где наблюдали за дорогой от кино «Паляс», куда в тот вечер выбрались Собиньский с женой.. Теперь им надлежало предупредить стрелков о появлении цели.

Минуя засаду парень кивнул головой. Парочка развернулась перешла на другую сторону и не спеша подалась вниз в сторону ул. Зеленой. Когда Собиньские миновали засаду, стрелки последовали за ними. Если верить Пидгайному, он боялся ранить женщину или совершить покушения на кого-то другого. Собиньского он ни разу не видел, того показывали только Шухевычу. Явно волнуясь Пидгайный обратился к Роману, что бы тот хорошо рассмотрел, он ли это.

Собиньские шли не спеша, тем более что и улица вела вверх. Боевики першли улицу наискось и быстро приблизились к ним. Уже шагах в пятнадцати от брамы (ворот) бурсы Шухевич обогнал пару на полшага, что бы еще раз взглянуть на Собиньского и убедиться в том. что это он. Затем, кивком головы он дал знак Пидгайному. Тот внимательно следил за каждым движением Шухевыча и видел как он достает пистолет. Он вытянул свой и нажал на спуски. Однако, раздался только один выстрел - Пидгайного. Пистолет Шухевича отказал. (Его конструктор Ортгис, будучи профессиональным оружейником, хорошо себе представлял требования потребителя к карманному оружию гражданского образца и постарался их воплотить в собственном изделии. Ещё в 12.07.1916 г. в Льеже Ортгис запатентовал предохранитель улучшеной конструкции. За первым патентом последовали остальные.

Задачей конструктора было совместить почти взаимоисключающие друг-друга требования перманентной безопасности и боеготовности. Особенность решения составляет рукояточный клавишный предохранитель. В отличие от предохранителя Браунинга, он функционирует как «включатель» – при досланном в ствол патроне один раз сжав рукоять, пользователь получает боеготовое оружие.

Поэтому в процессе стрельбы отпадает необходимость сжимать рукоять управления огнём. Реакция вроде бы «инстинктивная», однако Автору по личному опыту известен минимум один случай, когда стрелок в боевой обстановке не справился с клавишным предохранителем…

Чтобы вновь поставить оружие на предохранитель следует нажать кнопку на левой стороне рамки. Вследствие чего пружина ударника частично спускается, клавиша предохранителя выступает из рукояти, а спусковой крючок блокируется.

Нажатие на предохранитель поджимает пружину ударника и делает оружие боеготовым. Решение с частичным спуском пружины ударника было заимствовано Ортгисом в австрийском пистолете Roth-Krnka M.7. В настоящее время его широко используют в УСМ типа safe action.

Не смотря на малые габариты (длина 162 мм) пистолет Ортгиса отлично сидит в руке. Относительно тяжёлый затвор (масса оружия без паторнов 614 гр.) облегчает досылание первого патрона (возвратная пружина не такая сильная, как в моделях с лёгким затвором) и обеспечивает надёжное перезаряжание.

Наклон рукояти и расстояние между спусковым крючком и клавишей предохранителя в пистолете Ортгиса выбраны оптимальнее, чем в пистолете Браунинга М 1910\1922. При ёмкости магазина 8 патронов + 1 в стволе оружие калибра 7,65 mm Browning имеет приличную огневую мощь.

Качество изготовления также не оставляет желать лучшего. Допуска, чистота поверхностей «как в швейной машинке Зингера». Изделие не имеет ни одного резьбового соединения. Ствол крепится в рамке на т-образной цапфе, накладки рукояти – пружинными защёлками. Последнее решение себя не оправдало, при недостаточно деликатной сборке щёчки повреждались, почему в процессе производства защёлки были заменены на винты.

Уже на рубеже 1919\1920 г.г. пистолет Ортгиса получил высокую оценку Опытного центра огнестрельного оружия в Halensee. Известный немецкий автор Gerhard Bock посвятил ему весьма похвальную статью в газете оружейников Waffenschmied от 25.03.1920.

В Германии тогда не было другого, равного «Ортгису», изделия в данном классе. Даже лучшие модели карманных пистолетов Walther М IV 1910 и Mauser М 1910\1914 имели ударниковый УСМ традиционной конструкции, сильно сжатая пружина которого препятствовала постоянному ношению боеготового (со взведённым ударником) оружия. Только с конца 1920 гг. конкуренцию «Ортгису» смог составить Walther РР с УСМ двойного действия.

Благодаря своему качеству «Ортгис» получил широкое распространение. Уже в 1921 г. 70 % победителей стрелковых соревнований в Германии использовали этот отлично сбалансированный пистолет. Его ценили такие знатоки оружия как Джон Диллинжер и начальник ГАУ Красной Армии маршал Кулик. В Польше «Ортгис» охотно приобретали офицеры, хотя этот пистолет и уступал по распространенности моделям «ФН» или «Фроммер».

При всех достоинствах оружия его пользователи из УВО в процессе эксплуатации обнаружили следующую характерную задержку. При нажатии на спусковой крючок первого выстрела не происходило. Причиной задержки в УВО считали “засохшую смазку”. Якобы, было установлено, что “Ортгис” необходимо часто смазывать, при хоть немного “подсохшем” масле не было уверенности в том, что оружие выстрелит. На практике, именно обильная густая смазка чаще приводит к осечкам, замедляя движение ударника.

Причиной могла быть также компрессия – сжатие воздуха при движении ударника вперед. Его сопротивление ослабляло удар по капсюлю. Подобное случалось в пистолетах Люгера первых лет выпуска. Если вам случалось разбирать ударный механизм «парабеллума», вы обратили внимание на массивный цилиндро-конический ударник. Именно онпри спуске выполнял нежелательную функцию «поршня», В последующем ударник «парабеллума» снабдили шлицем, сквозь который воздух истекал.

В пистолете «Ортгис» ударник выполнял также важную функцию отражателя, он выталкивал стреляную гильзу наружу при движении затвора после выстрела назад. Прим. Конс.)

Выстрел Пидгайного, произведенный сзади, положил Собиньского на месте – в трех шагах от зажженного уличного фонаря. При осмотре тела оказалось что пуля вошла в основание черепа и пробила мозг навылет. Женщина закричала «забили мне чловека!», однако. покушавшиеся не прислушивались, хотя «страшный крик вдовы» Пидгайный запомнил. Запомнил его и Шухевыч. Пидгайный утверждает, что оглянувшись увидел замершего в растерянности полицейского и прохожих... Быстрым шагом оба боевика удалились в направлении на Снопкив через Яцькову гору. По пути попали на стройку, где Пидгайный подскользнулся на скользкой глинистой почве и упал – как он сам говорит. По другой, более драматической версии, Шухевич одолел подъем с первого раза, а Пидгайный не смог. С отчаяния он уже собирался застрелиться. тогда Шухевич спустился вниз и помог другу. К счастью, погони за стрелявшими не было и они постепенно отдышались и успокоились.

Это помогло избежать несчастного случая. Когда большая часть пути уже была пройдена, внезапно перед друзьями предстал какой-то тип в «рогатыфке». Головные уборы такого покроя тогда носили польские военнослужащие, а на другой стороне г. Яцка по ул. Яблонских находились польские казармы… Оказалось, что друзей таким образом встречал сам Сайкевич. Он находился в подполье и выходил только вечерами, а шапка издали служила неплохим прикрытием – в ней могли принять и за железнодорожника.

Сайкевичем решил забрать у стрелявших оружие, на случай – если они по дороге наткнуться на полицейских агентов, которые могли бы их обыскать. С ним был еще один боевик – Добряньскый, он и понес оружие на тайный склад. (Собственно, Добрянськый нес пистолеты, что бы их не нес Сайкевыч. «Вскоре после этого Петро попросил меня отнести очень важную течку в одно место», вспоминает Оксана. Именно в «течках»-папках обычно переносили оружие. Прим. Конс.) На трамвайной остановке у Промышленной школы как раз оказался вагон, которым все спокойно разъехались. Шухевич отправился домой, а у Пидгайного с Сайкевичем было еще одно неотложное дело.

Тем же вечером на дом к Дарье Гордынськой - партнерше Романа по бальным танцам и урокам игры на фортепиано в музыкальном институте имени Лысенко, зашел «завзятый боевик Петро» (Сайкович). По его серьезному сосредоточенному виду девушка поняла что речь пойдет о чем-то необычайном.

- Отойдем в переулок.

Там под фонарем стоял «некий господин» (Пидгайный)

Панно Оксано этот молодой человек - ваш жених. Тогда-то и тогда-то вы ходили на прогулку, говорили о любви. Речь идет об алиби.

В те годы девушки из приличных украинских семей Львова отлично знали значение этого слова. Даже спустя много лет в своих воспоминаниях Дарья –«Оксана» старательно делает вид, будто не знает Богдана Пидгайного, которому она и Мария Федусевыч («Таня» 1909 г. р. учащаяся гимназии сестер-василианок во Львове, связная УВО) обеспечивали алиби. «У таинственного молодого человека были красивые темные глаза. Его движения выдавали нервозность.» Девушка поняла что речь идет о чем-то важном и страшном, но не посмела спрашивать лишнего. Она была хорошо воспитана, хотя и хотела бы делать алиби кому-то другому…

«Роман был для меня идеалом борца за украйинську державнисть. Его мужская энергия, непреклонная воля, быстрый ум, безграничная любовь к своей родине и готовность отдать жизнь за оскорбленный народ – все эти черты сформировали фанатика-революционера, подлинного героя, призванного будить порабощенный народ. Роман отличался также недюжинной интеллигентностью и тонким пониманием каждой ситуации. Если его кто-то хвалил, он снисходительно улыбался и сразу менял тему. Не позер, естественный, он оставался самим собой, хотя был человеком большого формата… Спустя какое-то время я узнала, что атентат на Собинського был исполнен Романом по приказу УВО и моя встреча с «женихом» была связана с этой акцией».

Алиби Шухевичу обеспечили Степан Долынськый – «Комар» член УВО и Иван Сенив, 1905 г. р. член УВО, студент строительного факультета Политехники и член куриня «Черноморцив».

После представления «невесте» Пидгайный выехал из Львова и уже 20-го был в Позене. В пути его сопровождала какая-то «панночка», с которой они ехали в одном купе, как совершенно незнакомые люди. Ее заданием было немедленно сообщить руководству организации, если Идгайного полиция возьмет в поезде. По свидетельству М. Ганушевского Пидгайный по возвращении долгое время пребывал в угнетенном состоянии.

Шухевыч остался в городе. Петро сообщил «Оксане» что ей было бы неплохо пойти к Шухевычам и прогуляться с Романом. В доме на Косиньерской ее сердечно приветствовала его мать – усталая светловолосая женщина с добрыми глазами. Роман послушно прогуливался по Академической улице под руку с «Оксаной», та пыталась рассказывать ему о чем-то веселом, но мыслями он был далеко…

По свидетельству его товарища Володымыра Янива Шухевич глубоко и тяжело переживал нарушение Божьей заповеди «Не убий!» «Каждый выстрел в его жизни, каждый приказ об акции, был искуплен им самой дорогой ценой – борьбой совести. Вся его жизненная ментальность, как и личные признания свидетельствуют о том, что каждому акту у него предшествовал суд совести над тем, в кого должен был быть произведен выстрел, а за актом следовал самосуд - был ли он в праве так поступить. Этот самосуд продолжался годами и вероятно никогда не заканчивался». Последствия совершенного будут настигать Шухевича многие годы.

Но, вернемся на место преступления. Прибежавший на звук выстрела полицейский Мрозек покушавшихся не обнаружил, да и не очень старался – он оказывал потерпевшему первую помощь. Когда объявился второй полицейский, они вместе побежали на соседние холмы, но ничего там не обнаружили.

Вскоре тихая безлюдная ул. Короливська наполнилась народом, прибыли львовский воевода Гарапих, комендант полиции воеводства, президент суда Гавел, их сопровождала толпа полицейских в форме и в штатском. Привезли даже служебно-розыскных собак, но те по сырой погоде след не взяли. Не было ясно и в каком направлении следует искать следы покушавшихся. Сначала предполагали что они ушли по ул. Тарнавського, затем спустились мимо кирпичного завода Маха на ул. Зеленую и ушли в город. Погоню отправили в направлении железной дороги Львов-Станислав.

Назавтра в ходе «льокальной визии» – осмотра места происшествия следственным судьей Казимиром Янушевськым при содействии прокурора д-ра Альфреда Ланевського (выкрест, настоящая фамилия Ландау) на мокрых глинистых склонах горы Яцька обнаружили следы бегущих людей. Был сделан вывод, что нападавшие должны были быть хорошими спортсменами, поскольку «убегая, они делали очень большие шаги».

Во Львов на похороны Собиньского прибыл министр внутренних дел генерал Славой-Складковськый. Едва выслушав отчет полиции он грохнул кулаком по столу:

Преступников следует поймать! И настоящих!

Надкомиссару Митленеру, шефу политической полиции, руководившему оперативно-розыскными мероприятиями по этому резонансному делу, намек был более чем ясен. Его предшественник комиссар Михал Кайдан слетел с должности за то, что нашел «крайнего» в покушении на прзидента Войцеховского.

«Резонансностью» дела больше всех попользовались «информаторы» и «конфиденты» полиции. Первые «освещали» деятельность преступной среды «извне», вторые – «изнутри». Надо сказать, что немало таких сотрудничали с полицией «за идею» и денег в возмещение «гражданского долга» не брали. Тем, кто брал, прибавили выплат и охотнее поили водкой. Была установлена награда – 1000 злотых тому, кто наведет на след убийц.

Начали, как водится, с арестов. Уже вечером взяли несколько десятков политически подозрительных украинцев – из числа студенческой, рабочей и ремесленной молодежи. Наутро всех выпустили. В 21 час полиция налетела с обыском на Академический дом по ул. Супиньского 21, также на бурсу духовной Семинарии и на Дом Украинских Инвалидов – хотя последним делать «очень большие шаги» было-бы затруднительно.

По делу Собиньского полиция задерживала довольно много украинцев, большей частью – студентов университета. Фактически, следствие велось против тех, кого полиция не смогла привлечь по делам «летучей бригады»: Микола Ковалисько (30.10.1926 г. его оправдание на прочессе «почтовиков» было бельмом на глазу польской полиции) и Теодор Яцура – (10.1926 г. член УВО, уже известный нам организатор покушения на Сыдора Твердохлиба и подследственный по делу о разбойном нападении), также - Антин Стефанышын (27.01.1927 г. признан невиновным на процессе «почтовиков»), Прокип Матвийцив (арестован 01.01.1927). Вскорее к ним присоединился и сам Юлиан Головинськый. Его арестовали 25.01.1927 в Махнове, где он проживал с женой. Был арестован и его шурин Нестор Яцив – поручик УГА.

На Головиньского у полиции по-прежнему не было никактой конкретной информации. Его считали «важной особой в УВО» и только предполагали в нем руководителя этой организации, так как он принимал участие в конференции представителей боевых групп УВО в Ужгороде 3-15 сентября 1925 г. Фактически, он стал Краевым Комендантом УВО только в середине 1926 г. после отстранения Ярослава Индышевського.

Появились и новые фигуранты. 17 января 1927 г. был арестован Иван Вербыцькый. 1902 г. р. хорунжий УГА, член УВО с 1921 г. В марте 1926 г. он вернулся в Галычыну из Чехословакии, где наконец закончил гимназию.

Следствие тянулось вяло, пока не попался тот, кто был нужен. 5 апреля 1927 г. на польско-чешской границе полицией был задержан Васыль Атаманчук. Его прошлое выглядело бы достаточно компрометирующим в глазах любой полиции: образование 4 класса гимназии, 2 курса учительской семинарии, служил в УГА, дважды бежал из польского плена, скрывался, 7.10.1922 г. – в ходе саботажной кампании УВО арестован. Находился под судебным следствием по делу о стрыйской бойивке УВО, в 1923 г. судился в Военном окружном суде во Львове за саботаж. Член «летучей бригады», участник нападения на Главную почту во Львове. К следствию были привлечены и лица способствовавшие Атаманчуку в нелегальном перходе границы.

Больше года следствие продолжалось безрезультатно, прежде чем двенадцати фигурантам было предъявлено обвинение. Все это время в украинских кругах циркулировали самые разные слухи. Поскольку убийство Собиньского получило признание среди широкой общественности, в желавших взять нераскрытое преступление на себя недостатка не было. Не один молодой человек в обществе дам заявлял «А, видите, что мы сделали?». Это «мы» должно было намекать, что и расказчик в этом участвовал. Так излагал подоплеку будущего «процесса семнадцати» адвокат Степан Шухевич. В. Мартынець, свидетель событий, выражается куда более прямо: «Я знал, что Вербыцькый и Атаманчук сидят невинно, точнее за свою неблагоразумность, или даже «штубацтво». Перед девчатами ихлопцами они выхвалялись, что это их дело. Были ли это шутки и «натягання» других, или стремление легким путем стать героями – не знаю. Но, героями они стали совсем не легким путем».

Механизм раскрутки этого дела типичен и для работы украинской милиции. Обвиняемым не удалось доказать свое алиби. Оба утверждали, что во время покушения находились в кинотеатре. Разумеется, там было темно, но к счастью, на том сеансе работники муниципальной налоговой инспекции проверяли наличие входных билетов у посетителей. Однако, следствие такое алиби проигнориловало.

Полиция также арестовала двух женщин – приятельниц Вербыцького и Атаманчука. Те, находясь в камере, якобы, «выболтали» при «свидетельнице», что именно Вербыцькый и Атаманчук убили школьного куратора. Нашелся даже «свидетель» – водитель такси, утверждавший, будто 19 октября он подвозил обоих к месту, где было совершено убийство. Обвиняемые это категорически отрицали.

На Командование УВО со стороны «украинской общественности» оказывалось сильное давление с тем чтобы оно объявило «действительных исполнителей» покушения, при условии, что те «находились вне всякой опасности». Такой прецедент уже имел место в деле о покушении на президента Польши Станислава Войцеховского.

Однако, «действительные исполнители», как и организатор покушения на Собинського «вне всякой опасности» отнюдь, не находились. Пидгайный и Шухевич в 1927 г. проживали легально, один – в Данциге, другой – во Львове. Там же, в следственной тюрьме «Бригидки» пребывал и Головиньский.

Сохранились воспоминания В. Мартынця: «И вот этот Головинськый теперь такой же узник и в одной камере со мной. Выше среднего роста, лет тридцати четырех, средней комплекции блондин, бритый. Худое лицо, светло-серые, скорее – стальные глаза, узкие сжатые губы, скорее малоразговорчивый, чем «молчальник». Говорит по-военному, коротко и содержательно, без разглагольствований. На первый взгляд производит впечатление флегматика, на самом деле – запальчивый, но очень хорошо владеет собой. Человек дела, быстрых решений и быстрых действий. Сторонник радикальных методов, Теоретическим абстрактным размышлениям не придавал никакого значения, Они его просто не интересовали. Сотн. Головинськый был приметной индивидуальностью и безусловным авторитетом для боевиков УВО. Не только на воле, но и тут в тюрьме, где не связывали путы никакой дисциплины. Тапротив, сотн. Головинськый своим поведением словно подчеркивал. В тюрьме нет никаких комендантов и подчиненных, тут все равны в правах и обязанностях. Он старался сравняться с прочими, устраняя какую-либо «дистанцию». Даже речью уподоблялся остальным, употребляя специфический «криминальный» жаргон, густо приправленный вульгаризмами.

Этот человек любил риск, постоянно будто играл «ва-банк». Даже обычная игра в карты подтверждала его любовь к риску. Что бы убить время мы ежедневно играли в карты. Конечно, правила запрещали игру в карты и при входе надзирателя их прятали. Когда играть садился Головинськый преферанс првращался в первразрядную азартную игру. Обычно мы играли второем: Головинськый, Вербыцькый и я. Они оба сговаривались против меня и пытались «пустить с торбами». А так как это было не просто, то малейший успех вызывал их энтузиазм и не раз живой интерес всй камеры. Ибо в «жидку»-банке не раз находилось по 2000 сигарет. Конечно не натурой, а в виде расписок-«бонов». Так как мы играли постоянно, неделями и мсяцами, эти боны переходили из рук в руки и спустя какое-то время происходило «выравнивание сальдо». Большие сальдо приходилось ликвидировать посылкой со «свиту». Так как табак, который мы получали из дому и от Комитета Помощи Узникам хватало на курение и оплату услуг, но никак не на игру.»

После вручения обвинительного заключения – зимой 1927/28 гг. все обвиняемые по делу Собиньского собрались в одной камере ч. 50 в следственной тюрьме по ул. Баторего. Камера была рассчитана как раз на 12 мест, поэтому тринадцатого – В. Мартынця впихнули уже тринадцатым – так что кровать, железную, солдатскую (!) пришлось размещать недалеко от кибля - параши, стоявшего за деревянной загородкой. Что сократить время пользования киблем, из которого при открытой крышке била вонь, использовали два нехитрых трюка: испражнялись в горшок, который затем быстро выливали в кибель, время отправления естественных надобностей также ограничивали, кибель следовало максимально наполнить до завтрака и и перед сном. После чего окна открывали (!) и проветривали помещение. Одно окно, возде праши было открыто и днем и ночью. «Намордников» на окнах не было.

Обитатели камеры ч. 50 «параши» сами не выносили, не приносили также воды и не убирадись. Все это за них делали «посмитюхи» - обслуга из уголовных, которые за такую «привилегию» даже соперничали. Взамен они получали всю тюремную «пайку» обитателей камеры и еще курево. В польских тюрьмах не было такого антагонизма между политическими и уголовными, как в Советской России и это при том, что уголовные были преимущественно поляками, а политические - украинцами. Только евреи в равной мере принадлежали к обеим фракциям. Хотя случалось, что «злодии» и издевались над политическими из крестьян, но главенствующим тут был социальный мотив превосходства городских над «хлопами». Напротив, политическим из интеллигентов уголовные оказывали респект, как к «идеюфцам» - борцам за идею. Да и выгоду от них они имели немалую – те же тюремные пайки и курево. Кроме того хорошо организованный боевой элемент не потерпел бы произвола уголовных. Но и мирное сосуществование со всяким «шумовынням» в одной камере не было удовольствием: примитивные разговоры, бесконечные проклятия и ругань, грубость манер. Все это давало обширную пищу для для наблюдений над поведением людей разных типов и их миром, чем следовало интересоваться - не без некоторой доли юмора.

Газеты, как украинские, так и польские, с заголовками в роде «пестуем гадюку на своем лоне» поступали регулярно. Книг в камере хватало, их передавал Мыхайло Матчак, член Комитета Помощи Политическим Узникам и владелец библиотеки. Кроме карт играли в шахматы и домино. Кто умел – занимался поделками. Так, Атаманчук и Вербыцькый коротали время изготавливая из тюремного хлеба – «кокса» и соломы из матрацов шкатулки в гуцульском стиле. Это занятие требовало времени и сосредоточенности: сначало следовало хлеб разжевать, затем растереть руками, подсушить и вымесить с бумжным пеплом, а затем вылепить форму и инкрустировать поверхность. Во время процесса обоим пришлось отложить свое занятие, так как и до обеда и после него нужно было присутствовать на «расправе». Данное украинское определение куда более точно, чем российское «слушание дела».

Обитатели камеры ч. 50 отнюдь не ощущали, что «приносят какую-то жертву».Жертва требует добровльности. Между тем, никто из них добровольно в тюрьму не пришел. Это случилось решительно против их воли. Поэтому: «чувствоавли себя скорее неудачниками, чем «мучениками за идею», если уж жертвами, то – собственной или чужой неудачливости». С утра до вечера камера ч. 50 полнилась смехом. Проповедовал «декан с гор» - Дерлыця, ехидными «замарстынивськымы» шутками сыпал Дзись. «латки» - ярлыки цеплял сокамарникам въедливый Вербцькый. Все дружно «натягивали» доверчивого Матвийцива. Смеялись над адвокатами, их стремлением сделать из своих клиентов «героев». На ежедневной пргулке слушали как одна «варяка»-полька из женского отделения совершенно безнаказанно выкрикивает «найгирши ордынарности» в адрес тюремной администрации. Вечерами Мартынець через окно флиртовал с панной Вербыцькой пока караульный не перебивал эту идиллию криком «Досыть юж тего кренценя романсуф!». Желанным для каждого событием были свидания с родственниками. Даже к тем, у кого во Львове таковых не имелось приходили приходили какие-то барышни – «титочни сестры» или иные «члены семьи», направленные Комитетом или Организацией.

На Рождество в камеру «перпачковали» водку и фотоаппарат – сделанные тогда раслывчатые фотографии до сих пор кочуют из книги в книгу. На свят-Вечир пели коляд. Следует еще добавить, что в камере «на всякий случай» хранился пистолет. По компетентному мнению Мартынца, повидвашего 18 тюрем в разных странах, больше в «такую симпатичную» он не попадал.

Между тем, над головами подсудимых покачивалась петля. Когда до Головиньского дошли известия о требованиях «украинской общественности» – «выявыть правдывых убывныкив», он решительно запротестовал и передал на волю следующее:

Ни Атаманчук, ни Вербыцькый на волю не выйдут. Они несколько лет работали в боевой группе, полиции это известно, она постарается добиться их осуждения за государственную измену по п. 58 на очень большой срок.

Это создало бы прецедент на будущее. После каждого революционного акта УВО полиция бы арестовывала таких «заложников» и шантажем добивалась бы расконспирации еще действующих боевиков. Так, за несколько лет можно было бы раскрыть «самых отважных и проворных наших членов»

Нельзя сказать, что УВО ничего не предприняла. Председатель судебного трибунала Ангельский был своевременно уведомлен о ложности обвинения. Ему было направлено письмо Команды Украинской Военной Организации от 2 февраля 1928 г. озаглавленное «по делу Собиньского». В нем, в частности, сообщалось, что «неправдой есть, якобы арестованные под предлогом участия в атентате, а именно Василь Атаманчук и Иван Вербыцькый имели когда-нибудь и что-нибудь общее с этим делом. Вместе с тем правдой есть то, что действительные исполнители, члены Украинской Военной Организации, которые по приказу исполнили этот атентат, уже давно находятся вне всякой для них опасности». Далее УВО апелировала к гуманности суда, что бы тот не выносил обвинительный приговор заведомо невиновным людям.

На случай вынесения такого приговора предполагалось устроить в нейтральной Швейцарии политический процесс, на котором подлинным исполнителям покушения пришлось бы признаться в совершенном. Для чего Роман Шухевич и Богдан Пидгайный еще осенью 1927 г. под диктовку Сайкевыча собственноручнно написали заявления о подготовке и проведении атентата на Собиньского. Сделано это было на Закарпатье в ходе встречи представителей Начальной и Краевой Команд УВО. Шухевыч прибыл туда из Львова, а Пидгайный – из Позена, где проходил практику. Оба заявления Сайкевыч передал Ярому, а тот отвез в Берлин в Начальную Команду. Писать заявления заранее – а не после окончания процесса, было нужно для придания им большей достоверности.

На процессе, состоявшемся во Львове 25 января – 13 марта 1928 г. Атаманчука защищал Степан Шухевич, что вызвало естественное недоверие у подзащитного, догадывавшегося о том, кто был подлинным исполнителем покушения. (В Организации тогда говорили, что покушение совершил, «член УВО Крыштальный».) Такая осведомленность, в принципе не удивительна, так как оба числились боевиками УВО. А в Польше, как когда-то и в СССР «ни за что» не сажали.

Обоих обвиняемых приговорили к смерти, однако согласно польских законов, к смерти мог быть приговорен только тот, «кто непосредственно приложил руку к убийству». Эксперты единодушно утверждали, что был произведен только один выстрел. Ввиду такой ошибки суда Степан Шухевычадал аппеляцию. Апелляционный суд высшей инстанции в Варшаве приговор отменил по кассации и вернул дело на рассмотрение суда присяжных во Львове. Львовский суд к смерти приговорил Вербыцького, а Атаманчука - к 10 годам заключения. Смертный приговор Вербыцькому был заменен 15-ю годами лишения свободы и дело забылось. Хотя в апреле 1928 г. выходя из тюрьмы Мартынець обещалАтаманчуку и Вербыцькому – еще пред апелляцией, что «Организация будет их спасать, раскрыв подлинных исполнителей атентата на Собиньского».

Впоследствии в ходе процесса над убийцами депутата Тадеуша Голуфко (1932 г.) ложность обвинения вскрылась. А собственноручно написанные исполнителями заявления так и остались лежать в организациооном архиве, что имело свои последствия.

Обвинения в адрес Головинського звучали на процессе как-то абстрактно: «Как краевой Комендант УВО возглавлял ее три года и руководил всей ее террористическойц и политической деятельностью». На вопросы, обращенные к нему он отвечал спокойно и тихо, прокурор тоже не повышал голоса. На тщательно срежиссированный вопрос защитника д-ра Волошина: «Верит ли он в то, что УВО своей акцией в Польше построит украинскую державу на западных землях Украины» - ответил коротко: «Нет. Украинская держава состоится не в Польше, а над Днепром». Присяжные были удивлены.

(Что касается присяжных, то тогдашний порядок их назначения позволял многое предпринять. Лист кандидатов в присяжные на ближайшую каденцию суда всегда оглашали. Из этого списка жеребьевкой выбирали по 12 присяжных судей для каждого процесса. Поэтому, кандидатов в присяжные, особенно из торговцев, заранее посещали, прося их не отказаться войти в состав «лавы» - скамьи по данному процессу – буде выберут, и соответственно настраивали. Так перед процессом Мартынця (п. 58 - государственная измена) полк. Сушко выкупил в дружественном Земельном Ипотечном Банке вексель «предсидныка» - старшины присяжных, на сумму в 600 злотых… Прим. конс.)

Как следствие Головиньскый был признан невиновным и освобожден в зале суда. Однако, даже после освобождения полиция буквально, наступала ему на пятки. Пришлось залечь на дно.

Незадолго до покушения на Собиньского – 9 сентября 1926 г. Головиньскый женился. С Мирославой Яцив он обручился еще на Велыкдень (Светлый Праздник Воскресения Христова Прим. пер.) 1925 г. Невеста была вдовой офицера УГА, имела двоих детей от первого брака и работала учительницеый в Махнове. По ее словам Головиньскый настаивал на том чтобы свадьба состоялась еще осенью 1925 г. Первое время молодожены проживали совместно в Махнове, затем Головинськый поселился во Львове и к жене только наезжал.

Тесть о. Антин Яцив, парох с. Махнова знал зятя еще с 1924 г. и был о нем хорошего мнения: “Очень деловой человек, уравновешенный и спокойный, никогда не выявлявший крайних взглядов, помимо того, что он – всегда, хотя и достаточно редко, выступал против коммунизма”.

Всего Головинськый пробыл в тюрьме около полутора лет. После освобождения 30 марта 1928 г. ему предстояло “вернуться в семью” – то есть к месту прописки, не задерживаясь во Львове. Перед арестом ему там предлагали должность люстратора читален “Просвиты” с месячной зарплатой 200 злотых – маловато, но жить можно. Однако, эта работа была привлекательна для Головинського-подпольщика только возможностью много и легально ездить.

У Головинського – частного лица было достаточно деловых способностей чтобы заработать самому. За крохи средств, оставшиеся от прежней организационной деятельности, он, совместно с шурином Нестором Яцевым и Осыпом Матковськым - б. политреферентом УВО, вышедшим из организации вместе с Палийивым, основал транспортное предприятие и стал перевозчиком на линии “Львов – Чесанов” (ныне на территории Польши Авт.): попросту - приобрел пару автобусов «Шевроле» и сам ездил кондуктором. Натурально, что Яцив ездил шофером.

Головинськый мастерски производил впечатление того что его буйная “молодость уже прошумела” и теперь надо подумать о снискании средств к существованию. До войны он окончил в Ярославе польскую гимназию и с поляками отлично ладил. Даже подозрительная маломестечковая польская интелигенция признала его “неопасным человеком”, а комендант полицейской станицы в Чесанове стал его добрым приятелем. Головинськый, который каждый день бывал во Львове, охотно выполнял его мелкие поручения – в основном по бесплатной доставке. Следует признать, что умение выглядеть поляком и номально жить в польской среде до того как придет время в очередной раз вонзить врагу в спину кинжал, каковое качество в Польше именовали «валернодизм» - от имени Конрада Валенроде, нашему герою было присуще в полной мере.

Вынужденное организационное безделья рождало в мозгу Головинського демонические планы, изрядно отдававшие романами Юлия Верна или, или, скорее – Алексея Толстого. Уж первое издание его «Гиперболоида инженера Гарина» он точно читал. Судите сами. Головинськый предлагал приобрести в США или Канаде «эскадрилью» спортивных самолетов, разместить из в Закарпатье, и использовать из «для расплаты, когда прийдет фатальный час». Имелось в виду провести газовые атаки на Краков, Познань, Варшаву. Газ – иприт, проблемы не составлял, немцы и большевики его уже производили совместно и охотно поделились бы им в случае войны с Польшей. Только не надо морщить носы. В 1920 гг. ОВ считались оружием будущей войны, в советском игровом фильме «Глубокий рейд» (1936 г.) самолеты Р-5 распыляют их на маршруте прорыва стратегической авиации Красной Армии.

Деньги на самолеты Головинськый предполагал добыть в Варшаве: в валютных кладовых Банка Польского или Казначейства (укр. державнойи скарбныци). В обоих случаях наводчиками и сообщниками были его знакомые по войне. Со слов Матковського, соратник Головинського с итальянского фронта рассказал ему о кладовой Банка Польского. А на Казначейство его навели некто Кур… офицер российской армии, затем армии УНР, и его адъютант сотнык Подольски, оба родом с Правобережья. (Возможно, что здесь речь идет о планах нападения на казначейство в Кракове. Авт.) Боевые друзья посещали друг-друга в Варшаве и Чесанове, наслаждались звучанием чистой литературной украинской мовы, в которой Головинськый, как и Коновалец поднаторел за годы войны. Головинськый взял их на антибольшевизм, под «повстанческую борьбу в Украине» они и обещали позволить ему завладеть кладовой Казначейства.

В обоих случаях деньги были нужны Головинському не для целей в Крае, а для некой акции УВО «за границей». Среди своих он высказывался на данный предмет еще выразительней, мол, акция УВО только вспомагательная, «решение» наступит в другом месте. Если бы он не верил в «возможность насыщения революционным пафосом всего национального (украинского авт.) организма», то «волив бы слывкы на львивському рынку продавати, як обгризатыся з полякамы в Галычыни».

В 1927 г. «Украйинськый революционер» - орган ЗУНРО - клона УВО (о чем ниже), писал о формировании некоего загадочного «Повстанческого корпуса». Его, якобы, формировал некий «английский полковник Гольмс» вместе со своим помощником «сотником Гудфрей». В состав «корпуса» должны были войти две дивизии пехоты, каждая в три полка по два куреня в 500 «крисив» при одной пулеметной сотне на «тачанках». Кавалерийскую дивизию образовывали два полка – «Чорношлычныкив» и «Запорожцев», четырехсотенного состава – по 600 сабель каждый. Техническая бригада объединяла 12 танков, четыре батареи полевых орудий и две батареи гаубиц. Задача корпуса – «напасть на Советскую Украину, правдоподобно – на юге, когда британский флот блокирует черноморское побережье». Вся эта шумиха была устроена в рамках «военной тревоги», поднятой большевиками в 1927г. в каких-то своих внутриполитических целях, возможно, в борьбе за власть. Головинськый вполне мог воспользоваться этими слухами как пищей для ума. Фактическую основу для слухов давала работа украинского военного министерства во главе с ген. Сальским. Министерство, восстановленное Пилсудским, разрабатывало некий «мобилизационный план». Все это происходило в рамках «прометейской» политики Пилсудского, о которой мы упоминали выше.

Что касается системы школьного образования, то в 1933/1934 учебном году в Львовской школьной куратории насчитывалось уже 4500 низших - народных школ, из них 2066 польских, 1935 утраквистических-двуязычных и 583 украинских. На Волыни народных школ с преподаванием украинского было 236, украинских с изучением польского языка – 6, просто украинских – 4, На Холмщине и Полесье религию преподавали «материнским языком».

Гибель Мыхайла Гука

Пока Головинськый пребывал в тюрьме, на воле произошло одно знаменательное событие. В ночь с субботы на воскресенье 21 ноября 1927 г. во Львове в доме 14 по ул. Павлинив (рус. Паулинов, не птиц, а монашеского ордена) был ранен некий Мыхайло Гук. Квартиру, где это произошло, у ее владельца Заклынського снимал студент Гуменюк, а проживали там разные лица, в частности, убитый жил там целый месяц. Оказалось, что в ночь происшествия в комнате находились четверо, но один после покушения «вышел». Свидетели показали, что после выстрелов из квартиры вышли два человека. Оказалось, что следы на выходе посыпаны паприкой, что бы нельзя было «пустить в погоню полицейського собаку». Впрочем, в городе она была бы не особо полезна, тем более что в ту ночь шел снег. Такую уловку обычно использовали боевики УВО, но никакого секрета она не составляла. Полиция задержала всех трех обитателей комнаты, фамилия четвертого установлена не была. Знали только, что родом он из Станиславова.

Потерпевший Мыхайло Гук упорно боролся со смертью, он получил семь огнестрельных ранений, из которых два в голову, но но могучий организм не сдавался. На вопрос полицейского агента, знает ли он кто в него стрелял, потерпевший кивком головы показал, что нет. Больше ничего узнать от него не удалось. В «безнадежном состоянии» Гук продержался шесть недель (!) Его подстрелили в ночь на его патрона – Св. Мыхайла, а скончался он на Свят-Вечир 1928 г. В следственной тюрьме на Баторего в это время распевали «колядки». Сокамерник и подельник Головинського Прокип Матийцив рассказывал, что еще в ноябре, узнав из газет о покушении на Гука тот обронил: «Давно я говорил, что с Гуком надо кончать» и больше к этой теме уже не возвращался.

Пока шло следствие стали распространяться слухи, будто Мыхайло Гук был конфидентом полиции идаже получал за свою работу 180 злотых в месяц, совсем неплохо как для такого занятия. Наконец, где-то в середине февраля 1928 г. до Львова конспиративным путем добрался 1/6 январский выпуск нового издания УВО «Сурма». В нем от имени Организации сообщалось что Мыхайло Гук был «обезврежен» за его провокаторскую деятельность, в частности, за «организацию во Львове провокационного атентата на двух польских деятелей». В «Сурме» за февраль были опубликованы подробности внешнего наблюдения, которое якобы велось за Гуком силами Организации. Из них следовало, будто тот «в октябре 1927 г. появляется на улицах, на которых его прежде никто никогда не видел, а именно: в районе улиц Зеленой, Яблоновськых, Вагилевыча, Винцентего Поля, Замойськогтьо («поперечная Зеленой и Кохановського, там легально проживал полк. Сушко, сменивший Головинського». Зыновий Кныш) Пекарськой, Гловинського, Пиярив, Петра и Павла. Исчезает в районе Лычаковськой улицы… Подтвержден постоянный контакт Гука с (расположенным там) комиссариатом полиции по ул. Курковой.»

В марте пошли слухи будто-бы полиция задержала убийц и над ними готовится процесс. Тот состоялся только в ноябре 1928 г. Перед судом предстали Платон-Иван Полотнюк (1908 г. р. член УВО) и Иван Сенив (1905 г. р. член УВО). Первого обвтиняли в том, что он «умышленно поселился в той же квартире, что и Гук, а затем открыл дверь и впустил в нее убийц, после чего – сбежал», а второго - в «недоносительстве» и «укрывательстве». Соответствующие параграфы австрийского закона 61 и 214 были приняты в 1852 г. после революции 1848 г.

В ходе процесса защита д-р Шухевыч и д-р Старосольскый указали на то, что согласно акту обвинения, Полотнюк «поздним вечером перед убийством выходил ненадолго из помещения и вернулся ночевать, чтобы открыть защелку на двери и впустить убийц». Возникает резонный вопрос: были ли двери после совершения убийства открытыми, или закрытыми? Свидетели показали, что один из них – Степняк побежал вызывать скорую помощь, а второй – Салевыч побежал в полицию. Про двери свидетели ничего вразумительного сообщить не могли, вроде Полотнюк, когда пришел, защелку закрывал, но прокурор утверждал, что «только делал вид, будто закрывает». После чего д-р Шухевыч убедительно доказал, что был и второй вход в комнату, где произошло убийство – из кладовой где жильцы хранили дрова. Убийца вошел в комнату через кладовую, а вышел - открыв эту самую злосчастную защелку.

После упорной дискуссии между обвинением и защитой трибунал сформулировал вопросы к присяжным следующим образом: «Виновен ли обвиняемый Платон Полотнюк в том, что вночи с 20 на 21 ноября 1927 г. осознано не закрыл защелку двери, через которую вошли преступники, которым он содействовал и таким образом оказался причастным (по-украински можна сказать куда проще и яснее – спрычынывся Авт.) к смерти Мыхайла Гука?» О, Австрия! С такими юристами нам больше не судиться.

Присяжные совещались только один час. На вопрос «облегчил ли Полотнюк убийцам Мыхайла Гука их дело» семеро ответили «да», пятеро – «нет». По австрийскому закону для подтверждения вины требовалось 2/3 голосов присяжных, то есть восемь. Оба обвиняемых были освобождены в зале суда. Как написали в газете: «Дило»: «из публики в зале нередко доносились циничные замечания, как против обвиняемых, так и против защиты и всей украинской нации».

Кто на самом деле стрелял в Гука мы узнаем в должный момент. Ветеран УВО Федор Яцура впоследствии утверждал, что Гук был провокатором и хорошо, что его убили - «котюзи по заслузи», но никаких доказательств не приводил. Член Краевой Команды УВО и ее разведывательный референт Мыхайло Вербыцькый семью Гука знал с детства. Отец его был «русин, лояльный ко всякому правительству, хотел своего сына вывести в люди». Встречая сына в браме «Сокола-Батька», где Гук отирался, Вербыцькый предупреждал его, что тот «делает глупости». «Он был дурак и наимение опасный из всех доносчиков – застрелили его не знаю почему, были другие, более опасные».

Вероятно, причиной убийства стали приближавшиеся выборы в польский сейм и избирательная кампания в конце 1927 – начале 1928 г., также ситуация в которой оказалась Организация. На процессе Атаманчука и Вербыцького одному из свидетелей обвинения - начальнику политической полиции Львова надкомиссару Станиславу Митленеру защита задала вопрос «какова была роль Мыхайла Гука в УВО и действительно ли он сотрудничал с польской полицией?». На что тот ответил: «Как впоследствии полиция узнала, УВО умышленно и с согласия самого Гука провозгласила его конфидентом, что бы дать ему возможность пробраться туда, куда бы он иначе не мог пробраться… Затем Мыхайло Гук поссорился с членами УВО на личной почве и несколько отошел от них. По информации полиции, Гук должен был совершить атентат на посла в сейм Прушынського из партии «эндеков». Однако, полиция об этом узнала и до атентата не допустила. Потом Гука даже бойкотировали и он был в очень тяжелом положении, ибо не смел выявить свою действительную роль. По моему мнению, его жертвенность для добра Организации была огромной, но члены УВО этого не понимали и понять не могли. Дошло до того, что Гуку уже не верили, а так как это было время приближавшихся выборов и Гук, зная, массу людей, мог быть невыгоден, его застрелили, что-бы обезвредить». Конечно, надкомиссар Митленер что-то «мутил» и отнюдь не в интересах УВО, но историю мы запомним, вдруг повторится с кем-то другим…

Кадровый голод, финансовая бездна, отсутствие идей

Аттентат на Собиньского стал окончательной пробой для Шухевыча. Летом 1927 г. он был приглашен на специальный вышкил для боевиков УВО, организованный в Закарпатье на знаменитой юнацькой поляне имени полковника Евгена Коновальца – на север от Ужгорода. Для конспирации курс был оформлен как скаутский лагерь, а лагерное снаряжение одолжили у закрапатских скаутов. Курс продлился три недели, руководил им Петро Сайкович-«Белюнь», участвовали также Забавськый – «Щасный», Осып Рудакевыч, с инспекцией приезжали ротмистр Рико Ярый, Б. Ныжанкивськый и другие члены Начальной Команды УВО. Курсанты прибыли из Галычыны, Закарпатья, Данцига. Всего набралось человек двадцать. Только некоторые были знакомы между собой, нам известны Роман и Юрий Шухевычи, Б. Пидгайный, С. Долинськый, Володымыр и Евген Качмарськи, Ординець.

Условия были созданы суровые. Сайкевыч налегал на физподготовку, долгие марши, ночные упражнения, он и Рудакевыч вели занятия по обращению с оружием и стрельбе, чтении карт, ориентировании, не забывали и о конспирации. Вечерами у костра-ватры, велись политические дискуссии в которых учасnники курса упражнялись в риторике.

Целью курса на поляне Коновальца было восстановить тереновую структуру УВО, которая к тому времени вследствие массовых арестов по делу Собиньского практически не существовала. Бездействие в организационной среде способствовало разложению. Почва была традиционной – деньги. Вернее, их происхождение и их нехватка.

Ввиду фактического прекращения деятельности “летучей бригады” в 1926 г. состоялся лишь один экс. 9 ноября бойивка УВО во глве с окружным комендантом УВО С. Кицулой (поручик УГА, доктор права, с 1925 г. адвокат в Самборе, общественный и кооперативный деятель) в составе Остапа Коберського (1895 г. р. поручик УГА, член УВО с 1921 г. судился на процессе С. Федака по делу о покушении на Ю. Пилсудского), Степана Терлецького (“Мызь”, “Милан”, Цыган”, 1897 г. р. участник боев на Маковке и Лысоне, взводный УГА, был арестован по делу Федака), техника молочного дела Шота и неизвестного, установить которого сегодня уже не представляется возможным, взяла 11 000 злотых на почте в Самборе. (Грабители подкатили к почте около 4 часов утра в автомобиле, который перед этим забрали из гаража дантиста Шульца. Дежурных служащих – мужчину и женщину связали, заткнули им рты, вскрыли несгораемый ящик, откуда взяли 9 тысяч злотых и инвалюты на сумму 2 тыс. зл. по курсу Нацбанка. Полиция начала расследование вполне традиционно – с арестов. В числе первых взяли и самого Коберського, но он удачно обыграл перед следствием свою инвалидность. С войны у него не действовала правая рука, а кто возьмет в налет однорукого… На самом деле Коберськый стоял на стреме во дворе и почтовики просто не могли его видеть. Следует указать, что самборская группа УВО находилась под сильным влиянием Радикальной партии, и Кицула и Коберськый занимали в ее иерархии видные места, что не мешало им поддерживать организационную связь с Головинськым. Но это было последнее выступление радикалов в рядах УВО, вскоре после ареста Головинського в январе 1927 г. они сосредоточились на политической деятельности. Прим. конс.).

Смещение дела экспроприаций на места имело и негативные последствия. Как писал в своем доносе Петрушевичу один из активных боевиков Перемышльской округи УВО Дмытро Волощак (не путать с Романом Волощаком «Дмытруньо», «Семко», «Цыгунда», референтом разведки Перемышльской округи!): «Военная организация этим своим новым направлением в добыче денег произвела на всех очень плохое впечатление так что никто не пророчил ей хорошего будущего».

По авторитетному мнению доносителя «экспроприация денег стала наибольшим пятном и гнилью разложения на теле Военной Организации. Все началось с государственных денег и быстро продвинулось вперед, ибо уже спустя несколько месяцев мои товарищи стали получать приказы грабить частных лиц, а часто, даже своих земляков-«американцев» (вернувшихся с заработков прим. пер.)… По очереди было ограблено много частных лиц: поляков, евреев, немцев и… украинцев».

Легкую пикантность всей этой истории с «разоблачениями» придает то, что сам Волощак оказался вовлечен в скандал с убийством Софрона Матвияса, директора украинской женской гимназии в Перемышле. С давних времен начала гимназического образования, дававшего – или не дававшего, молодому человеку путевку в жизнь – в зависимости от оценок в аттестате, в Галычыне существовал добрый народный обычай. Проффессорам, выдававшим плохие свидетельства били окна, а могли и морду набить. К сожалению, в эпоху незалежного тестування возродить такой обычай выглядит делом не простым. Но, убивали педагогов редко – для такого были нужны веские основания. Даже Матвияса за три месяца до убийства просто забросали «большими камнями», от чего тот, не привыкший к подобному обращению с директорами женских гимназий – напомним, это была другая эпоха, получил нервное расстройство. Однако. 30 августа 1924 г. на ул.Владычей по дороге к замку к нему подошли три молодых человека и произвели несколько выстрелов из пистолета, после чего скрылись. На похороны коллеги, состоявшиеся на радость деткам 1 сентября, прибыл сам куратор Собинськый. В порядке ответных репрессий гимназисток перевели на обучение во вторую смену и те к ужасу родителей, должны были возвращаться домой темными городскими улицами. Вскоре родители задумались – стоит ли посылать дочерей в такую школу, когда рядом есть вполне благоустроенная польская. К слову, ни одна украинская гимназистка потом не жаловалась на польскую гимназию, отношение к ним со стороны педагогов было подчеркнуто корректным. Следствие установило, что один из убийц при нападении был ранен в правую сторону шеи, так полиция вышла на Волощака. Павло Генгало проводил по этому делу альтернативное следствие от имени УВО. Он установил, что Волощак подошел к Матвиясу, начал с ним разговор, затем внезапно выхватил пистолет и выстрелил в того спереди. Падая, тот поднял трость, На что среагировал стоявший сбоку сообщник. Это мог быть Дмытро Мыкыта, который на суде «валил» все на некоего Кулика. Думая что Матвияс хочет ударить Волощака, он выстрелил еще два раза и одной пулей ранил убийцу. Уже в 1936 г. полковник Коновалец на вопрос о причинах убийства только махнул рукой и пробормотал что-то в роде «не раз в Краю случались необдуманные поступки людей, вырвавшихся из пут дисциплины».

Угроза ареста принудила Романа Волощака бежать из Польши в Берлин, там он перешел на позиции ЗУНРО, стал одним из ее активных членов. В частности, он сагитировал некоего Окиса из Подебрад, у которого находился транзитный склад небольших партий оружия, перправляемого для УВО в Галычыну и тот, году в 1926-1927 спер один такой транспорт в 20 – 30 пистолетов. А в оправдвние заявил, что к нему явился человек, назвал пароль и забрал оружие… Затем выехал в СССР, где и сгинул. В 1928 г. туда отправился и Роман Волощак, письмо от него пришло из Владивостока. Оттуда Волощак писал и в Калифорнию, какому-то пожилому украинцу с тем, чтобы тот помог ему выехать в Америку…

Возникли проблемы и со вторым источником поступления денежных средств в кассу УВО. Речь пойдет о шпионаже в пользу Германии. Допрошенный советскими органами б. офицер Абвера Эрвин Штольце нечалом сотрудничества Коновальца с немецкой разведкой назвал 1925 год. Мог бы назвать и любую другую дату, но эта советскую сторону по какой-то причине усроила. До 1927 г. военные дела Германии находились под более или менее эффективным контролем межсоюзнической комиссии. Германии было разрешено иметь только контрразведывательную службу. В стране действовали 4 экспозитуры Абвера – Abwehrstelle. Непосредственные контакты военных с кем-либо вне Германии не поощрялись. Поэтому информацию разведывательного характера Рейхсвер собирал через частные организации: торговые представительства, агенства СМИ, научно-исследовательские институты, в роде Восточного института в Кенигсберге. Информация от вышеупомянутых частных учереждений поступала в Абвер.

Ситуация в послевоенной Европе привела к возникновению целого ряда «шпионских бирж», на которых космополитичные граждане новых государственных образований торговали и обменивались сведениями «оборонного характера». «Шпионская биржа» действовала и в Варшаве, «в каком-то ночном клубе, где играл оркестр под руководством некоего еврея из Одессы» - хорошая «наводка» для «дефы» (дефензивы Авт.), не правда ли, с такими нередко приходилось иметь дело. Крутился там всякий сброд, «дамы» приводили туда офицеров, кончилось тем, что еврею «впаяли» пожизненное, до 1939 г. он заведовал симфоническим оркестром в тюрьме в Дрогобыче, а потом, наверное, затерялся среди «жертв политических репрессий».

Участвовала в этой игре и УВО. Как указывали сами немцы еще в 1923 г.: «постоянные аресты и разгромы Организации, систематически производимые поляками против украинцев, парализовали всю ее работу. Только разведывательный отдел УВО в Польше еще как-то работал». Во главе разведывательной референтуры стоял сотник О. Думин (Крезуб). Как водится, одни считали его немецким агентом, другие – советским, третьи - польским. Во всяком, случае неизбежный для предвоенного приключенческого жанра эпизод «побега из застенков ЧК» в его биографии присутствовал. Затем он участовал в партизанском движении на Обуховщине – с остатками отрядов «Зеленого».Очень живописные места, скажу я вам.

Разведывательная сеть УВО была весьма обширной: несколько агентов во Львове, агенты в Станиславе, Тернополе, Варшаве, Бресте, Вильнюсе, Лодзи, Ковеле, Коломые, второстепенные агнты в Стрыю и Перемышле. Разведгруппы УВО планировалось создать в Ривному, Луцьку, Володымыри-Волыньскому, Катовицах, Познани. Среди информаторов Думина числился и бывший начальник разведки штаба Действующей армии УНР сотн. В. Коваленко, находившийся на польской службе во 2-м (разведывательном) отделе Генштаба – в одной из местных экспозитур.

К успехам УВО на ниве военного шпионажа можно отнести похищение из арсенала в Перемышле затвора «новой винтовки польского произодства». Оружие системы «Маузер 98» начали производить в «Паньствовой фабрике карабинов в Варшаве» с июля 1922 г, станки и оснастка были получены из Германии по репарациям. К концу 1924 г. было произведено 22 000 ед. винтовок, после чего производство прекратили. В 1925 г.фабрика изготовила 13 000 карабинов системы «К 98а». Затвор был интересен прежде всего немцам –они полной документации полякам не передали и хотели бы знать, как те справились без них. По деталям затвора можно было судить о тенологическом режиме: сорте стали, допусках, температуре закалки и отпуска – все это свидетельствовало о качестве оружия.

Силами сети УВО удалось добыть чертеж и образцы других видов оружия, в том числе – новых польских гранат немецкого образца. Также - фотографии различных военных объектов и планы военной химической фабрики Менцице – тогда все были помешаны на химическом оружии. Наконец - вскрыть дислокацию Войска Польского вплоть до полков, однако, этот успех оказался последним. В начале февраля 1924 г. добытое Ordre de batalie (боевое расположение фр.) Думин передал своей связной.

С Ольгой Басараб (1889 г. р.) Думина (1893 г. р. свел сотник Петро Баковыч, представив того как «студента новейшей истории – с 1914 по 1918 г». Посетив квартиру Басараб – та, вместе со студенткой Стефой Савыцькой снимала комнату в квартире вдовы священника Кобылянской по ул. Станислава Выспянського 34 (Ивана Вышенського), Думин – человек хитрый и осторожный, сразу же оценил, что квартира идеально подходит для хранения компрометирующих его материалов. В ней проживали лишь три одинокие женщины, которых редко кто посещал. Сначала он оставлял свои бумаги в квартире тайно – прятал конверт за картину, когда Ольга выходила в кухню, а затем втянул несчастную одинокую женщину в шпионскую работу. Овдовев еще в 1915 г. – муж погиб на итальянском фронте, та пыталась реализовать себя в общественной деятельности. Вероятно, осенью 1923 г. Думин оформил членство Ольги Басараб в УВО.

Известно, что Басараб посещала почтовый ящик Думина в продуктовом магазине семейства Юриевых по ул. Генинга - переулке Лычакивськой . Работала в ней Таисса Юриева, супруга сотника Армии УНР Ивана Юриева. Раз в неделю в магазине появлялись различные незнакомые хозяйке люди и по паролю передавали ей конверты с деньгами и документами. Она их прятала – затем отдавала Думину. Тот появлялся в магазине экстравагантно: то в темных очках, то с трубкой, ито – с зачесанными вверх волосами.

Читателям следует объяснить эти метаморфозы. В связях с различными людьми Думин старался выглядеть по-разному, в местности «А» его видели имогли описать с трубкой, в местности «Б» - в темных очках, В «В» - в сапогах и с зачесанными вверх волосами. Такая тогда была конспирация.

Потом вместо Думина стала приходить Ольга Басараб, проживавшая по соседству. Так как она была известна хозяйке как постоянная покупательница, то и имя ее она знала – Львов маленький город.

Утром 9-го февраля польская полиция произвела в комнате Басараб обыск. По одной версии полиция пришла делать обыск у проживавшей в той же комнате Савицкой, когда сама Басараб уже находилась на службе – в доме Шпрехера на Марийской площади, откуда ее и взяли. С квртиры, пока писали протокол, она сумела отправить служанку в магазин: «мол, пани арештували».

Узнав об аресте Юрьева немедленно написала мужу и передала через магазинного посыльного записку драматического содержания «приехали тетки из Бессарабии». Совместно супруги очистили магазин от всего подозрительного – как раз накопилась почта, и понесли все это самому Думину, квартира которого тоже была неподалеку.

Но тот бумаги не принял. Взволнованно произнес: если взяли Басараб, то и за ним каждую минуту могут прийти и ему как честному человеку ( раз уж обещал на ней жениться Авт.) остается только пусить себе пулю в лоб. А муж Юриевой – человек военный и свет повидал, поэтому сам должен знать, что делать с бумагами в такой ситуации… Семейство понесло бумаги к себе домой, а жили они на ул. Клепаровой, где их спрятали в дровах. Когда все улеглось за ними пришел Думин. Так как Ольга Басараб молчала, то почтовый ящик проработал еще несколько месяцев..

По другой версии - грешили на сотн. Коваленка. Мол в ходе слежки за своим сотрудником, агенты дефензивы установили, что он посещает эту квартиру. А так как он был надднепрянцем, а женщины – галычанками, то знакомство выглядело подозрительным…

Обнаруженные в ходе обыска у Басараб материалы содержали: вышеназванное Ordre de Batalie, инструкции разведывательной референтуры Краевой Команды УВО, сводки разведсведений со всей Польши за период с августа 1923 г. по февраль 1924 г. Однако Ольга Басараб отказалась сообщить от кого и для кого она их получила. Допрашивали ее комиссар полиции Кайдан и аспирант полиции Смольницьки.

В ночь с 12-го на 13 февраля Ольгу Басараб обнаружили повешенной в камере № 7 полицейской следственной тюрьмы по ул. Яховича. На ее теле, особенно на руках и ногах, было обнаружено большое количество больших и малых синяков.

Согласно показаний, данных 11 марта в Львовском суде под присягой экспертами проф. Серадзским и д-ром Родзинським смерть Ольги Басараб была самоубийством. При этом эксперты признали, что прижизненные повреждения могли быть нанесены ударами рукой, ногой, головой, или ударами об пол, стены, мебель…

По свидетельству Ф.И. Штыка знавшего Кайдана в ломашней обстановке, тот не выделялся среди своих коллег ни интеллигентностью, ни жестокостью. Репутацию «жестокого палача» он приобрел в ходе процесса «святоюрцев» - организаторов коммунистического подполья в 1921 г., эти большевики любого доведут… Следственные методы Кайдана,якобы использовавшего для пыток электрическую машинку» – вероятно, полевой телефон, разглашенные обвиняемыми привлекли внимание прогрессивной польской общественности. Известный писатель Стефан Жеромски даже сделал его одним из негативных персонажей своей повести «Предвесенье». В конце-концов Кайдана, ставшего одиозной фигурой, из Львова перевели, а впоследствии уволили.

По романтической версии, пущенной в оборот полковником Мельником, который спустя два месяца оказался в той же камере № 7, он обнаружил на стене надпись выцарапанную ногтем «За кров, за сльози, за руїну, Верни, верни нам Боже Україну!» и ниже «Вміраю замучена, помстіть! Ольга Басараб». Более того, в сеннике он нашел окровавленную женскую сорочку с инициалами О. Б., которую даже пытался передать на волю вместе со своим бельем, но ее обнаружили контролеры…

Так как О. Басараб отрицала свою принадлежность к УВО, прогресс в следствии обнаружился только благодаря названным в бумагах именам. В марте был арестован сотник Коваленко, На допросе, он показал, что пытался через Басараб встретиться с А Мельныком – своим старым боевым товарищем, что бы занять у того денег, мол, платят ему в «двуйке» скудно, на жизнь не хватает…

Даные Коваленко частичные признательные показания позволили начать процесс против тогдашнего Краевого Команданта УВО полковника Андрия Мельныка. Он был арестовен 10 апреля 1924 г. в Осмолоде, где в глуши вполне мирно занимался лесным хозяйством Шептыцькых. Как и чем он мог оттуда руководить, мне совершенно непонятно.

Прцесс по этому делу проходил за закрытыми дверями 9-28 марта 1925 г. Сам Мельнык был осужден на 4 года тюрьмы без зачета предварительного заключения. Выпущен досрочно в сентябре 1928 г. согласно распоряжения Президента Речи Посполитой об амнистии. До 1938 г. в общественной деятельности участия не принимал. Работал в хоз.части УГКЦ – попросту управляющим в имении Шептыцького. Коваленко получил 3 года.

Следствия и процессы на агентурой УВО продолжались и в 1926 – 1927 гг. Только по краковскому процессу 15 сентября – 24 октября 1927 г. проходило 36 лиц, как членов УВО, так поляков и евреев, 22 из них были осуждены на срок от 6 месяцев до 5 лет. В частности, Павлу Заболоцьому из Перемышля добытый затвор и многое другое обошлось в 4 года лишения свободы.

Согласно книги «Вывяд» (рус. разведка) издания польского генерального штаба для служебного пользования, разведывательная сеть УВО считалась – по-моему несколько преувеличено: «наибольшей и наилучше организованной сетью такого рода в Европе».

Громкие шпионские скандалы оттолкнули от УВО многих сторонников. Злые языки стали утверждать, что УВО является “разведывательным предаприятием”, “без войска, а только с несколькими агентами”, Да и само ведение разведки “есть только средство получения денег ради денег” – обычный набор “предъяв” в делах такого рода, вызываемый завистью. В конце-концов, на рубеже 1926-27 гг. разведывательную референтуру Думина пришлось распустить, на чем особенно настаивал Головиньскый. Разведку стали вести только для собственных нужд.

После того как в Польше в общей сложности было арестовано свыше ста лиц, якобы шпионивших для УВО в пользу Германии, командующий Рейхсвером ген. Гренер, в 1928 г. распорядился временно прекратить финансирование проекта, привлекшего к себе излишнее внимание. Говорят, что это было сделано по наущению экс. гетьмана Скоропадського. Скорее, причиной этому стало заключение очередного договора с СССР. (Состоянием на начало 1928 г. немцы позволяли УВО закупать в Германии только пистолеты, что в принципе не нарушало немецкого законодательства об оружии. Продавать столь необходимый боевикам экразит и даже более слабые ВВ немцы отказывались. Шашни Рейхсвера с УВО выглядят мелочными, если сравнить их с теми возможностями которые предоставлял Германии союз с Советской Россией. В основе «рапалльской политики», подтвержденной договорами 1925 и 1928 гг. лежало заявление сделанное Чичериным Брокдорфу-Ранцау о том, что в случае столкновения Германии с Польшей к советской границе будет приковано не менее 15 польских дивизий. В интересах союза с СССР немцы ограничивали антисоветскую деятельность УВО, вести ее с территории Германии было невозможно. Прим. конс.)

Не отставала в предъявах и Москва. Контакты большевиков с советофильским крылом в УВО продолжались и после формального возвращения Коновальца к руководству Организацией. В Галичине в них участвовали тогдашний Краевой Командир УВО Ярослав Индишевский (занимал этот пост до середины 1926 г. сменен Ю. Головинским – сторонником Коновальца) и Максимович из полпредства СССР в Варшаве.

Когда Д. Палийив и Я. Индышевськый ездили в Харкив, достичь соглашения не удалось, большевики обещали помощь только взамен за полный переход на их позиции. Тем более что большевистский эксперт по Восточной Галычине – Людвиг Розенберг, еврей, сотник УГА известный как «Чорний», генеральный секретарь КПСГ, резко выступал против поддержки УВО. По его мнению, не лишенному оснований, «УВО не придерживается данных обещаний и лишь использует большевиков в собственных целях». Розенберг утверждал, что большевики могут создать собственную боевую организацию – благо, «ножарей» во Львовском и Варшавском гетто было в избытке.

Свои планы на УВО имел и Петрушевыч. В 1925 г. в Берлине был основан «Западно-Украинский Клюб», объединивший человек десять из его окружения. Связи Петрушевыча с полпердом Крестинским секрета не составляли. Из этой среды вышла идея «путча»в УВО. Орудием должен был стать О. Думин. Он появился в Берлине в 1925 г. и вошел в руководство Организации. Думин причислял себя к «верховной пятерке», в которую входили также Коновалец и Яры.

Следствием интриг стал скандал с так называемым мемориалом Думина. В 1925 г. д-р Петрушевич все еще носился со своими планами бороться с Польшей опираясь на Советскую Украину. Не имея свежей информации об УВО, он обратился за ней к Думину, которого знал как офицера, считавшего себя связанным присягой украинскому Правительству в лице самого Петрушевича. Думин, хотя и полагал, что УВО нуждается в политическом представительстве, но был против сотрудничества с Советской Украиной, так как сам оттуда в 1922 г. сбежал. Тем не менее он написал для Петрушевича реферат о положении дел в УВО. Разбавленный различными дополгнениями он теперь известен под названием «мемориала Думина» и содержит немало скандальных сведений, которые приводятся в различных местах книги без ссылок на источник.

Документ оказался в распоряжении МИД Германии и, вероятно, в ОГПУ. Когда Думин об этом узнал, то отказался от предложенного ему поста командира альтернативной военной организации, также – роли связного между Петрушевичем и Рейхсвером и порвал отношения с первым. С Коновальцем он объяснился, тот не был склочным и Думина оправдали. Но Берлина пришлось покинуть и перебраться в Кенигсберг, откуда Думин и появлялся в Данциге.

Сам Думин рассказывал несколько иную историю. Мол, однажды из сейфа УВО пропала довольно большая сумма денег. Кассой организации заведовал Яры, он же выдавал зарплату членам Начальной Команды. История показалась Коновальцу подозрительной и он попросил Думина провести негласное расследование. Тот его провел и пришел к выводу, что Яры взлом инсценировал, а деньги присвоил. Дело стало предметом разбирательства организационного суда. В случае признания Яры виновным, ему угрожала смерть, исполнить приговор брался сам Думин. Однако, когда он зачитал акт обвинения, представил доказательства вины Яры и оставалось огласить приговор, участники суда замялись. Они сидели молча, потупив глаза, а Коновалец выводил карандашом на листе бумаги какие-то завитушки. Ларчик открывался просто. Яры представлял организацию в контактах с немцами. Политические и военные круги Германии не желали иметь дело с УВО – нелегальной организацией явно террористической направленности. Они поддерживали контакт с Рихардом Яры. Его исчезновение вызвало бы скандал и самое меньшее – выдворени УВО с территории Германии. Опомнившись Яры, перешел в контратаку и обвинил Думина в сотрудничестве с большевиками. Опасаясь мести тот предпочел исчезнуть из Берлина и перебрался в Кенигсберг. Ярый Думина не забыл, слал на него доносы и в Берлин и в Кенигсберг, но тамошнему военному - корпусному командованию и полицейскому начальству Думин был полезен, как перводчик и как «эксперт по борьбе с коммунизмом» - тогда в Пруссии еще случалось взрывали ж/д пути. По роду занятий Думин поддерживал отношения и с расположившившимся в Кенигсберге “Восточным институтом”. Тот уделял немало внимания “украинскому вопросу”, его директор д-р Реке, издатель журнала “Восток” даже занялся изучением украинского языыка, в чем и преуспел.

Формально раскол оформился 14 мая 1926 г., когда была создана Западно-Украинская Народно-Революционная Организация (ЗУНРО). Правда вылезла из «сумки дипкурьера» только в апреле 1928 г. на процессе во Львове, когда 14 гимназистов из провинции к своему ужасу узнали что состоят не в УВО, а в… коммунистической организации, от которой там же на процессе и открестились.

Связи с париями тогдашнего мироустройства – СССР и Германией, компрометировали УВО в глазах «демократической общестенности». Еще в декабре 1923 г. когда Е. Петрушкевич и Е. Коновалец обратились за материальной помощью к украинской эмиграции в США и Канаде (Эх, дорогие русскоязычные читатели, вам она знакома только по фильму «Брат-2»! Прим. конс.), то им разьяснили, что отправка денег «на революционную борьбу» будет задержана «до выясненияя очень важных дел». Попросту - сотрудничают они с большевиками и немцами, или нет.

В письме от 11 марта 1924 г. Л. Мышуга – основной сборщик денег в США (доллары на жаргоне УВО именовали «мышугами») сообщил, что дело собирания денег на УВО в Америке совершенно безнадежно: «не будет никаких фондов пока не выяснится, что такое УВО, кто ею руководит и какую ведет работу?». Применительно к 1924 – 1925 гг. автор и сам хотел бы это знать.

Спасая репутацию организации один из членов Начальной Команды В. Целевич довольно наивно – снисходя к уровню «пендосов» (американцев. Пер.), оправдывался, мол, с отчетностью в УВО все тип-топ, никто никаких денег, а особенно – присланных из-за океана, не расхищает и не присваивает. «На каждый, наименьший расход заводятся книги и записи приходов и расходов… Прошу быть уверенным в одном, что Ваши деньги были хорошо использованы и рано или поздно принесут успехи».

Весь сыр-бор вокруг «дачек» из Америки велся за деньги, которые по тем временам считались большими. «Украйинськый Революционер» орган ЗУНРО, печатавшийся в Берлине и вдохновенно разоблачавший конкурентов, указывал «сумм, которые раздобыла УВО в течении 1924-1926 гг. не малы, как утверждают проинформированные (Думин? Авт.) они доходят до 40 000 долларов. За эти деньги, как по нашим условиям, можно сделать многое». (“Летучей бригаде” Головиньского удалось добыть примерно столько же. Авт)

В таких условиях перманентного скандала нужно было менять направления и приемы работы. Это понимали и на местах. Еще 06.03.1926 г. во Львове состоялось конспиративное заседание Главного Совета УВО – тогдашней «руководящей инстанции» в котором участвовали В. Целевич, Д. Палийив, В. Мартынець. А. Бизанц, Л. Волянськый, Л. Шепаровыч. Обсуждали, ни больше, ни меньше, а план «обновления УВО».

Был рассмотрен вопрос восстановления тереновой сети УВО, после раскола - практически не существовавшей. Обращалось внимание на то чтобы в низовые кадры не попадали агенты польской полиции и коммунисты. В этой связи, один из участников заседания подготовил для руководства КПЗУ конспиративный отчет о заседании. В нем в частности говорилось о том, что основной работой УВО «помимо организации городов, поветов и сел» была названа «военная разведывательная служба» для Рейхсвера, с которым поддерживает связь Заграничная Команда под руководством полк. Коновальца.

Самой «Заграничной Команде» было ясно, что принцип внепартийности, когда в УВО входили лица с различными политическими взглядами и симпатиями себя больше не оправдывает – слишком различны партийные интересы. Нужны были кадровые чистки, организации требовалась свежая кровь. Для чего и понадобилось собирать молодежь и промывать ей мозги на «поляне имени Коновальца». Этой же цели должен был служить и орган Организации –газета «Сурма». Она начала выходить в конце 1927 г. в Берлине. Формат издания охватывал статьи на тему соборности, об опыте освободительных движений в других странах, военном деле и конспирации. Соответственно, были назначены и авторы: Коновалец писал программные статьи идеологически-политического характера, Сенык – рефераты об освободительном движении, Яры – военные. Редактором стал В. Мартынець, писавший на все прочие темы. Никто из этой компании не был профессиональным журналистом, но полчилось неплохо, газета выходила восемь лет и стала самым многотиражным изданием за Збручем и наиболее доходным.

Сложнее оказалось с полиграфией. Украинские шрифты в Берлине имелись. Немцы народ предусмотрительный, создавая Ukraine, они позаботились о техническом обеспечении проекта. Хуже было с украинцами – никто в Берлине набирать украинские тексты не умел, это делали немецкие наборщики «фоторафически-зрительным способом» - просто ставя соответствующие буквы. В меру охлаждения отношений с «принимающей стороной» у издателей возникло желание «перенести печать «Сурмы» куда-либо, лучше всего – подальше от Германии». Как-никак это была нелегальная газета террористической организацтии.

УВО, в отличие от «державных центров» УНД и ЗУНР, не была «правительством», пусть и с самыми оспариваемыми и декларативными «полномочиями», не была представительством парламентской фракции, ни даже - внепарламентской партии. Это была законспирированная, подпольная, военно-боевая организация, совершенно непригодная для внешнеполитической и пропогандистской акции. В контактах с ней законопослушные граждане ощущали себя неловко, да и для членов Организации такие контакты были небезопасны. В, Мартынец, вспоминал, как каждый раз, когда ходил обналичивать валютные чеки из США, на которых тупые «пендосы» упорно писали название получателя – «нелегальной организации, которую преследовала польская полиция», он боялся, что «из банка прийдется идти в тюрьму». Но банковских чиновников интересовала только правильность оформления реквизитов: печать слева вверху, под ней подпись…

С такой репутацией надо было что-то делать - хотя бы для того что-бы получить возможность подписывать уставные, программные и банковские документы собственными фамилиями. В отношении Коновальца это был, конечно, секрет Полишинеля, но уже Сенык – второй человек в УВО, ее «Канцлер», перебравший после Яры финансовые дела Организации, слыл вполне безымянным. Даже коллеги знали его, как Биляка, Грыбивського, Урбана, Кащука, и если бы не случившийся впоследствии скандал с «архивом Сеныка» (см. книга вторая) – то он так бы и остался «неизвестным подпольщиком».

Следствием стремления к легализации стала Первая Конференция Украинских Националистов состоявшаяся в Берлине 3 – 7 ноября 1927 г. На ней был создан Провид Украйинськых Националистив (ПУН) в составе двух галычанын и двух надднипрянцив. Председателем стал Е. Коновалец, секретарем и референтом прессы - В. Мартынець, идеологическим референтом - инж. Андриевськый, политическим референтом - инж. Сциборськый. Этой разнородной компании предстояло «сформулировать идеологическую базу, разработать структуру и наметить действий будущей организации».

На конференции рассматривали вопрос: существют ли предпосылки и потребность создавать единую националистическую организацию, и если да, то – конечно. В смысле – что тогда станет с УВО. Должна ли она будет влиться в новую организацию, или существовать и далее, как самостоятельная организация. Вопросы были скорее риторическими, так как для себя Коновалец уже все решил: он станет во главе обеих организаций.

Однако, эта идея встретила сопротивление представителей УВО в Краю, связанных с УНДО. Те предполагали сохранять тайную военную организацию параллельно с новой политической и далее, также выступали против руководства Коновальца над обеими структурами – легальной и нелегальной. Вдохновителем такой организационной концепции был политический референт Краевой Команды УВО Дмытро Палийив (1896 г. р. взводный УГА, основатель партии УНДО). В основе «радикальноцй» позиции – сохранения УВО, как «элитарной» организации, занятой «военно-боевой» деятельностью, лежал трезвый политический расчет. В марте 1928 г. предстояди выборы в Сейм.

Для занятий легальной политикой нужна была массовая электоральная база. Ни одна из «украинских» партий таковой не имела – их было слишком много. В выборах намеревались принять участие: Украинское Национально-Демократическое Об’единение (УНДО), Украинская Социалистическая Радикальная Партия (УСРП, наследник Украинской Радикальной Партии, основаной Иваном Франко), Радыкальна Ливыця (Кырыло Трыльовськый посол еще в австрийский сейм, базой которого была Коломыя и околицы), Партия Труда (Петрушевыч), волинская группа «Украинская нива» (Сторонники УНР), украинская социалистическая группа «Упереьод», группа беспартийных б. посла Пидгирського, «Сильроб»-правыця. «Сильроб»-ливыця, «Еднисть» (коммунисты), «Русская аграрная партия» (правая), «Русская Народная Организация», «Украинский Народный Союз» (хруни).

В сложившейся ситуации УНДО нуждалась в организационных возможнастях УВО, парежде всего – для борьбы с УСРП. Положение обеих партий было далеко не равным. «Радикалы», стоявшие на позициях II Интернационала, имели свою электоральную базу – они контролировали многие села, куда ни коммунисты («Сельроб»), ни УНДО не совались. Руководство новообразованной УНДО – куда вошли прежние трудовая и христианско-общественная партии, также группа «Заграва», напротив, нуждалось в поддержке, агитационных возможностях и кадровом ресурсе Организации. Хотя всем было известно, что УВО не придает значения «текущей» политике, ее организационный ресурс был необходим для того чтобы «заинтересовать» электорат голосовать за легальные партии, ничем кроме вывесок, программ и избирательных списков, между собой не различавшиеся.

Имелись и более циничные расчеты. УВО была нужнна УНДО в качестве пугала для польского правительства. Уже после выборов д-р Дмытро Левыцькый – глава УНДО и Украинской Парламентской Реперезентации, предложит полковнику Коновальцу: «Вы, националисты делайте авантюры, а мы будем их использовать в Сейме в Варшаве, что бы добывать от поляков льготы для украинцев». Говоря полякам прямо: или вы идете на уступки, или УВО начинает «коломыйку»… Напомним, что УНДО выступала за создание в Галычыне «кантона» в составе «кантонального» Польского государства. (Сама идея «кантонального» устройства была заимствована из «плана Гиманса». Тот был выдвинут весной 1921 г. бельгийским дипломатом Полем Гимансом с целью урегулирования польско-литовского конфликта, и предусматривал создание литовского государства из двух кантонов — с центром в Вильне и с центром в Ковне. Прим конс.)

Вопрос «соборности» галыцькых политиков занимал мало, они всерьез верили в возможность реанимировать парламентские методы старой доброй Австрии и получить «свой» - галыцькый сейм. Что и сегодня устроило бы многих – и не только в Галычыне. ЗУНР-ик не самый дорогой способ избавиться от галычан.

На выборы 1928 г. УНДО пошла в блоке национальных меньшинств, вместе с немцами, литовцами и сионистами (пролетарские «Бунд» и «Поалей-Цион» сотрудничали с УСРП). Лидер блока Ицхак Грюнбаум (1879 – 1970) считается одним из корифеев (руководитель хора в античном театре. прим. пер.) польского и украинского парламентаризма, в 1922 г. он создал свой самый успешный политический проект. «Бльок Мнейшосци Народовых» (БМН), на выборах 1922 г. собрал 15 % голосов, что дало ему 66 послов и сенаторов, 35 из которых представляли еврейское меньшинство Польши. Заодно избрали также немцев, украинцев и белорусов, последним без Грюнбаума уж точно ничего бы не светило. Блок учавствовал в комбинации, приведшей к избранию в парламенте президентом Речи Посполитой Габриэля Нарутовича – ставленникак Пилсудского, которого тут же пристрелили «эндеки».

На нынешних выборах УНДО рассчитывало на голоса местечковых обитателей, а Грюнбаум – на украинское село. Хотя кто кому в этом блоке был более необходим это еще вопрос. Злые языки из ЗУНРО распространяли слух, будто «жиды заплатили УНДО-нню» 7000 долларов из денег собранных на защиту Шварцбарда.»

По случаю союза тогдашние политтехнологи родили следующий слоган: «А пид мостом риба з хвостом, трымаймося, Гринбавм просто!» Сравните с недавним: «В Риме – папа римский, а в Одессе – Льова Меримский!» И ведь выбрали – семьдесят лет работает технологя! Одно слово - попса. В кабаретах на злобу дня исполняли куплет:

«Зробыло з намы УНДО бльок, той политычный цимес – крок (рефрен)

Ой, Гримбавн-бавн, ой Гринбавм-бавн, той политычный цимес - крок.

А радыкальный «пурец» (отсюда нынешнее «перец» – не от стручка-же Авт.) в крык, що гой до бльоку не прывык.

(рефрен)

Ой, Гримбавн-бавн, ой Гринбавм-бавн, той политычный цимес - крок.

Незамысловато, но что вы хотите от кабарета. Политический смысл песенки современникам был вполне понятен. Еще Ивану Франко за «каждой галыцькой партией» виделся «хытрый пысок жыда». Поэтому, он основал Украйинську Радыкальну Партию, будущую УСРП – «радыкальный пурец» из которой и был против блока с партией Гринбаума.

На выборах 1928 г. БМН повторил свой успех – за него проголосовали 12 % населения, что дало блоку 55 послов и сенаторов, а рассчитывали на 50 мест. Пожалуй, поодиночке набрали бы меньше. Новый состав Сейма Пилсудский тут же окрестил «сеймом уличных женщин и шлюх» и далее дал волю своим садистским фантазиям: «Если бы я не овладел собой, то я ничем бы другим не занимался, только бил и пинал наших послов».

На позицию УНДО оказали влияне и личные трения между Коновльцем и Палийивым. Как мы знаем, тот был представителем УВО в «Новом часе» и владел частью акций предприятия, записанных на него. Постепенно, Палийив стал считать и газету и акции собственными. Еще на конференции в Берлине, куда Палийив не явился, Коновалец предложил передать акции другому лицу. Однако, д-р Макарушка отказался и предложил д-ра Рудныцького (кем тот был в Организации мы скоро узнаем). Назревал конфликт, причина его была очевидна – борьба за влияние. Палийив и Целевыч искренне полагали что это они «трясут» УВО, а не Организация – ими. Однако полк. Коновалец, не будучи склочным человеком и не располагая а тот момент силой, предоставил «Кайзершнитт» (рассечение гордиева узла нем.) течению времени… Между тем, Палийив, даже став послом в Сейм, честно выполнял свои организационные обязанности. В частности, пользуясь депутатской неприкосновенностью, перевозил из Данцига в своем багаже «Сурму», пистолеты, патроны, взрывчатку, запалы. Кроме него в эту транспортную группу входили послы Кохан, Чукор, Кузык, О. Яворськый.

В таких условиях – за два с половиной месяца до выборов, создание «где-то через год националистической организации» выглядело несвоевременным. Между тем, новое руководство УВО использовало почти весь кадровый резерв организации не для восстановления ее структуры, а для возобновления «эксов». Такая же судьба ожидала и Шухевича.

Почтовый филиал № 13

По заверениям магистра права Зиновия Кныша (1906 г. р. «Богдан Мыхайлюк», «Мохнацькый», «Ренс», «Роберт», «Тарас», «Яворськый») в 1928 –1929 гг. заместителя боевого референта УВО и подреферента экспроприаций, то есть - лица предвзятого: «Никогда за время своей деятельности УВО не планировала и не исполняла экспроприационных нападений на украинские финансовые учереждения, или на более богатых физических лиц украинской национальности («казенщина» моя Авт.). Если такое когда и случалоссь, то («воли в том не находили злой»… извините, вспомнился «Слуга двух господ»), делали это люди по собственной инициативе, то есть не как члены УВО, а только как бандиты-грабители (Тонко сформулировано, ибо чем отличается воровство от крысятничества – объектом покушения! Прим. конс.). УВО это запрещала и грозила суровыми карами (если не поделятся?). Были слухи, не точно проверенные (разумеется), что жертвами таких нападений стали: д-р Теофиль Кормош - известный украинский деятель в Перемышле, и врач д-р Ципановский в Коломые, добродетель и меценат тамошней украинской громады

Никогда не было доказано связи этих эпизодов с УВО, расчитывавшей на симпатию и помощь именно такого рода лиц из украинского народа. Было бы бессмысленным совершать налеты на тех кто мог помочь и действительно помогал революционно-освободительной деятельности (деньгами). В тюрьме в Дрогобыче (где Кныш отбывал наказание за разбой) встречал я одного из таких подозреваемых, некоего Ковальского, имя забыл, из Перемышля (см. выше). Его выбросили за борт украинского общества, не связывая его преступной деятельности с деятельностью УВО и сидел он с уголовными преступниками». Что ж, магистру права виднее. А о его похождениях на ниве “экса”, как и о его “подельниках”, мы сейчас узнаем.

…Так получалось, что члены УВО не редко оставались без явок к начальству и кличек (паролей Прим. Пер.) с которыми должны были являться к ним связные. Организационные связи рвались по самым разным причинам. Член УВО мог пребывать вне их и год и два – пока о нем не вспоминали.

Путь члена УВО в организацию начинался с конспиративной встречи с руководством. Долгое время эту функцию выполнял Петро Сайкевыч. Однажды осенью 1927 г. молодой человек, как это случилось с Зыновием Кнышом, и могло бы случиться с Романом Шухевичем, получал от кого-то из своих добрых знакомых, обычно – студентов, предложение явится вечером того самого дня по указанному адресу – например, на квартиру пани Панкевичевой по улице Люблинской Унии. Идти следовало осторожно, чтобы случайно не привести за собой агента полиции. Встреча назначалась на ближайшее время, чтобы было проще понаблюдать за приглашенным на нее – не вступит ли он в контакт с кем-либо, разумея полицию.

Зная репутацию пани Панкевичевой и ее дочери, Кныш полагал что речь пойдет о чем-то безобидном, вроде восстановления деятельности подпольного украинского университета. Поэтому, конспирацией особо не заморачивался, подъехал трамваем № 4 к самому месту встречи, оглянулся по сторонам – не заметил ничего подозрительного, вошел на первый (у нас – второй) этаж и постучал условленным способом.

Дальше все происходило, как на конспиративных встречах КГБ в старые добрые семидесятые. Тусклый свет в передней не позволял особо рассмотреть того кто открыл двери, да и входящий не очень-то приглядывался. Ему указали на приоткрытую дверь в одну из комнат.

За столом сидели три молодых человека, Двое были Кнышу знакомы как его соседи по Академическому Дому и работе в Соколе III. Третий – высокий и темноволосый пробурчал свое псевдо «Павло» и сразу взял быка за рога. Для разговора с Кнышом он пригласил двух знакомых тому свидетелей, что бы он – Кныш не подозревал его в провокации. Подобные провокационные встречи были довольно частым явлением и не редко заканчивались созданием целых организаций и показательными процессами.

Далее «Павло» сказал Кнышу то же, что сказал бы и Шухевычу. Украинская Военная Организация, претерпев ряд ударов вследствии репрессий за убийство Собиньского благополучно их пережила и теперь вновь активизируется. Он, «Павло» собирает всех ее бывших офицеров и рядовых членов, дошла очередь и до Кныша. Каким будет его место в организации и задание, об этом будет время поговорить позже, эта первая встреча имеет целью только уточнить его – Кныша теперешнее отношение к УВО и проинформировать его о положении в организации и требованиях к ее членам.

Пока Сайкевыч гоаорил о необходимости не только военно-технической, но и политико-психологической подготовки к борьбе Кныш обратил внимание, что «Павло» ходил по комнате в мягких домашних тапках-пантофлях, а остальные должны были сидеть в креслах неподвижно – соседям было известно, что пани Панкевичева проживает одна и не следовало вызывать у них интереса кто и почему к ней заходит в гости. Говорили полушепотом, а заседали - всегда обернувшись лицом к окну, соответственно, от дверей. В контексте, все это отнюдь не выглядело смешным, так и следовало себя вести.

«Павло» назначил пароль для связи с Кнышем, в скором времени к нему с ним должен был кто-то обратиться. В случае спешной потребности к самому «Павлу» можно было обратиться через его связную «Дзюню» – Дарку Герасимовыч, студентку Музыкального института имени Лысенко. Полагаю, именно она явилась бы и к Шухевичу. Но обращаться следовало только по чрезвычайно важному делу и не злоупотреблять этим каналом связи. Расходились по одному, с интервалами в 10 – 15 минут, «Павло» остался на конспиративной квартире.

Изо всей этой романтики с неизвестным представителем организации, обитавшим в сумерках, Кнышу стало ясно, что «опять идем куда-то, никому не известно – куда и к чему это приведет, и чего на этот раз потребует Организация». Вот так, спустя добрый десяток лет, поднимешь трубку телефона и услышишь знакомый голос: «Хвала Господину Миров»….

Посланец Сайкевыча – а им, как мы и предполагали, оказалась «Дзуня», не замедлил. Спустя пару-тройку дней Кныш и Сайкевыч прогуливались от пруда Свитезь до ул. Потоцкого, при чем Кныш заметил, что на обоих концах улицы стоят охранники Сайкеыча – наблюдая, не забредет ли туда случайный полицейский агент. В воспоминаниях о Шухевыче, став Свитезь как место встреч будет упомянут не раз. Также сам он не раз будет использовать прием с охранниками, замыкающими вылеты улиц – предостережение далеко не лишнее, ибо не со всех улиц Львова можно было уйти дворами.

Кнышу было поручено вести прежний образ жиэни и обращать внимание на молодых людей, перспективных для организации, но не вербовать их. Ни в какую «тройку» или «пятерку» его также не включили, связь по-прежнему шла через «Дзуню». Примем этот образ организационной деятельнсти и для Шухевича, активного тогда в «Пласте» - о чем ниже.

Пока Кныш ожидал в руководстве Организации произошли перемены. Вернемся к тому, что деятельность «летучей бригады» завершилась в июле 1926 г громким процессом так называемых «украинских почтовиков» во Львове. По этому делу проходил и на процессе был осужден на три года лишения свободы и Роман Барановськый. Но по амнистии 1927 г. обоим братьям треть срока скинули «за хорошее поведение в тюрьме» и по «состоянию здоровья» - Роман действительно заболел «тубиком», также постаралось влиятельное семейство Барановськых. На Рождество 1928 г. братья были уже на свободе, несколько недель отдохнули дома а затем вознамерились вернуться к делам.

Нельзя сказать, что-бы их в УВО встретили с распростертыми объятиями. Времена «цветов и конфет» миновали. Д-р Сайкевыч – тогдашний Боевой референт КК УВО последовал указанию Сеныка - подельника обоих братьев. Дословно оно звучало довольно грубо: «Не берите этих засранцев, дайте им по десять злотых и пусть идут к чертовой матери». Сайкевыч так и поступил.

Роман Барановськый остался одни на один со своими социальными проблемами. Пребывая в заключении он, как и многие другие осужденные по делу «Летучей бригады» по наивности полагал, что на воле его встретят как героя. Во всяком случае, социальное обеспеченеиие как у прочих украинских военных инвалидов, ему будет полагаться. Но – жестоко ошибся, как выразился один из его подельников, мол «УВО сломала ему и жизнь и карьеру». Это было сказано в эмиграции, неужели в итальянских семьях Бронкса тоже стыдятся прошлого своих предков из «ревущих двадцатых»…

Лечением Романа Барановського, как и прочих членов УВО, вышедших из заключения, занялся д-р Богдан Барвинськый, прозванный в Организации «Региментсарцт» (нем. Полковой врач). Делал он это бесплатно, по просьбе Комитета Помощи Украинским Политическим Заключенным. Можно было бы сказать, что д-р Барвинськый использовал своих социальных пациентов для экспериментов медицинского характера. Так, Барановському он приписал какую-то чудодейственную вытяжку из черепах, чему отнюдь не следует удивляться – в те годы подобными средствами пытались лечить многие.

Более традиционные лекарства Роману Барановському покупала Маруся Федусевычивна, дочь апелляционного судьи во Львове и школьная подруга Даркы Герасымовыч. Делала она это тайно, за деньги полученные от родителей. Все, как в трогательной песне про жигана, только Роман выбрал Дарку…

При этом семью Барановськых нельзя было назвать бедной – по галыцькым меркам. Она обладала широкими связями и вполне могла обеспечить Роману злотых триста-четыреста в месяц, если бы он надумал остепениться и взялся за учебу серьезно. В любом случае, одевался Роман Барановськый элегантно и никогда не брал денег взаймы – в отличие от большинства его приятелей-студентов. А как писала «Сурма» (ч. 8/23 июль 1929 г.: «Для мотивировки таких подозрений достаточно им указать на то, что данный человек имеет приличный плащ, или ходит в обуви с нестоптаными задниками. Значит – должен брать деньги у полиции». Применительно к Роману Барановському это звучало пророчеством…

Вынужденное бездействие Барановського, как и Кныша, продолжалось недолго. В марте 1928 г. Сайкевыч был арестован. Это произошло внезапно, сам Сайкевыч считал что его полиции сдали. Связной у него была Дария-«Дзюня» Герасымовыч – невеста Романа Барановського. Она одна знала что Сайкевыч проживает в семействе Масляков по Гипсовой улице – дыра скажу я вам. Толко через нее он контактировал со всеми людьми во Львове и из провинции. Сайкевыч был крайне осторожен, обнаружив наблюдение за квартирой он тут же сьехал в Данциг – на совещание. А когда 15 апреля вернулся – «Дзюни» на условленном месте не было. Недалеко от места встречи - на Замарстынове между плетнями пригородных огородов, его и взяли. Но свои подозрений Сайкевыч держал при себе.

Прежний Краевой командант УВО Ю. Головинськый до конца марта 1928 г. также находился под арестом, а затем залег на дно. Краевым командантом УВО в 1927- 1928 гг был Роман Сушко: 1894 г. р. «Киндрат», «Сыч», полковник Армии УНР, знаменитый своими боями, участник похода Тютюнныка, сооснователь УВО, один из наиболее доверенных людей Коновальца, мужчина выше среднего роста, симпатичный брюнет, очень милый в общении, постоянно улыбающийся. Сушко был женат, обстоятельства этой связи выдавали какую-то ее «ненормальность» и «трагичность», о чем сегодня, к сожалению,уже ничего не выведаешь. Он женился в годы Гражданской войны, на женщине-враче, из тех, что тогда были вынуждены на тачанках следовать за армиями. Его супруга была очень красива, от первого брака имела дочь Светлану, вторая родилась от брака с Сушком. Семья не жила вместе, а только «съезжалась» время от времени, супруга тяжело раненая в войну пребывала на лечении то в Италии, то в Польше – когда муж с млашей дочерью проживал в Чехословакии, в Праге на вилле в Радотыни. Сушко был хорошим отцом, заботился о девочке, причесывал ее, готовил, стирал, о своей личной жизни он никому не рассказывал…

Во Львове, где Сушко снимал комнату с отдельным входом на партере (первом этаже) где-то в центре, он жил отшельником, чему немало способствовала и его, нередко, черезмерная осторожность. Ему повсюду мерещились «шпионы». «провокаторы», по-крайней мере – «интриганы». Он не любил говорить при свидетелях, на всяческих сходках больше отмалчивался. Вопросы решал на встречах «в четыре глаза» - один на один.

Такие встречи Сушко назначал в местах, где трудно было бы вести наружное наблюдение. Впоследствии Кныш вспоминал, как ему приходилось ночами таскаться по Высокому Замку. Попасть туда можно было с нескольких сторон: от ул. Театынськой трамваем № 4, от ул. Татарской, от Знесиння, со стороны Кайзервальда – между Знесенням и Лычаковым, также – с боку, со стороны Лычакова. На самом Высоком Замке легко было потеряться среди деревьев и тропинок. Однако, это место облюбовала и львовская «гебра» - братва. Однажды Кныша едва не побили батяры. Благо, кто-то присветил карманным фонарем и «мудрый Ян» - вор-рецидивист узнал во «фраере» своего соседа по камере. Перед Кнышем вежливо извинились.

Даже на улице Сушко говорил тихо, обращая внимание, не следят ли за ним и не подслушивают ли… Выходя из дому и войдя в дом, Сушко подолгу осматривался не зажигая свет – «чисто» ли на улице. В помещении говорил тихо, как-будто и стены имеют уши. Сушко нередко менял свою внешность, то отпускал, то брил бородку и усы, на улице носил очки.

Следует понимать, что такая романтика конспирации диктовалась спецификой правовой ситуации в Польше. Материалы наружного наблюдения служили одним из источников для ведения следствия и составления обвинительных заключения, а на «опознаниях» основывалось не одно обвинение. «Сыч» с его осторожностью вполне отвечал принципу анонимного руководства. Зыновий Кныш долгое время даже понятия не имел «что он у нас за Краевого Коменданта». Полагали что таковой даже не живет во Львове, а пребывает где-то за границей.

В сложившейся ситуации, когда выбирать было не из кого и некому, Роман Барановськый - за свои организационные заслуги и по причине кадрового голода, был назначен подреферентом экспроприаций боевой референтуры КК УВО, а затем и боевым референтом КК УВО, под псевдо «Рыбак» и «Беатык». Связь со львовским аппаратом УВО Роман Барановськый установил через Дмытра Квасныцю, тот передал его помощнику Сайкевыча, от которого он получил пароли и явки к боевикам, в том числе и к Зыновию Кнышу.

Барановский явился на встречу с Кнышем и сообщил тому, что он переходит в распоряжение Боевого Реферата. В связи с чем надлежало несколько изменить образ жизни: целиком покинуть студенческую общественную и политическую жизнь в том смысле чтобы не лезть на видные места в студенческих организациях и Союзе Украинской Националистической Молодежи. (Эту группу, захватившую руководство над всеми студенческими организациями, склоняли к союзу с УВО, что будет именть последствия. Авт.). «У товарищей должно сложиться впечатление, что кроме учебы и развлечений вас ничто не занимает. Тогда вами перестанут интересоваться, в том числе и полиция». Так же жил и Шухевич. Дальнейшие встречи между Барановськым и Кнышом должны были назначаться в Академическом Доме и в студенческой харчевне расположенной в его подвале, то есть там где собираются студенты. Сам Барановськый для легализации записался на кооперативные курсы во Львове.

По мнению Кныша, близко с ним общавшегося в то время «Роман Барановськый душей и телом отдался революционной работе. Не думал об «обывательской карьере», хотя и сознавал, что рано или поздно ему прийдется бежать за границу и как-то там существовать».

Новому боевому референту хотелось проявить инициативу, по словам Зыновия Кныша «он в то время действительно много работал, ночами таскался по всему Львову на встречи и разговоры с людьми, готовясь к интенсивной боевой деятельности, в роде той, которую когда-то начал Юлиан Головинськый.»

Помыслы Барановського были направлены вполне традиционно – на «кассу». План очередного экса был составлен им лично, объектом преступного покушения был избран почтовый филиал № 13 – там и сейчас отделение «Сбербанка».

В середине июня 1928 г. Барановский сообщил Кнышу, что «боевой референт» – то есть, он сам, запланировал крупную экспроприацию польских государственных денег. Завтра Кнышу следует пойти на место и хорошо сориентирваться в расположении почтового отделения по ул. Глыбокой, его окресностях, осмотреть двор дома и соседние дома по ул. Снядецких. После чего «сойдемся вместе и он – Барановськый, изложит план экспроприации. Дело серьезное, мы должны добыть 20 – 25 тысяч злотых на нужды УВО. Наблюдение за почтой он – Барановский, ведет уже несколько месяцев при помощи женской группы УВО. Ориентировочный срок нападения – начало ближайшего месяца, правдоподобно, третье или четвертое число».

Почтовое отделение размещалось на первом этаже углового здания по ул. Глыбокой ч. 3, выходившего также на ул. Льва Сапеги – напротив Львовской политехники. Вход в отделение был в браме дома, дом был старый, брама – темной и безлюдной. Через двор разделенный забором можно было перебраться также в браму дома ч. 4 по ул. Снядецькых.

Отделение состояло из трех комнат: большего операционного зала, куда выходили оконца двух служебных помещений. В одном окне служащая Владислава Любинецька принимала посылки, ей помогал их паковать низший служащий-привратник, их в Польше именовали «возными», Петро Червинськый. В другом окошке Стефания Ковальчукивна продавала почтовые марки и принимала письма. Казимира Добростанська принимала денежные переводы, там же находилась и заведующая-«керовничка» Михалина Тустановська, она же - кассирша. (Как доставляли почту мы узнаем в следующем рассказе. Авт.) Рабочий день – «служебные часы» заканчивался в 18.00. Точно в это время и не минутой раньше, возный закрывал входную дверь на ключ и никого не впускал, а только выпускал оставшихся посетителей, которых обслужили. Служащие быстро завершали свои дела и разбегались по домам.

Последними уходили возный и заведующая отделением. Они ожидали появления уже известного нам почтового амбуланса, забиравшего сумки с денежными поступлениями. Тот всегда ехал одним маршрутом и никогда не появлялся ранее 18.15, а обычно – не ранее 18.25. Тогда возный открывал двери, почтовые служащие забирали деньги и бумаги в амбуланс. После чего двери вновь запирали, но уже снаружи и заведующая с возным наконец завершали свой рабочий день.

Как уже упоминалось наружное наблюдение за отделением вели девушки из разведывательного звена. Они поодиночке забегали туда буквально в последнюю минуту перед закрытием с тем что-бы отправить рекомендованное письмо или денежный перевод. Возный запирал за поздней посетительницей входную дверь, служащие - молодые девушки, довольные тем, что работа на сегодня окончена, живо тарахтели о чем-то своем. Иногда их можно было мимоходом спросить о какой-либо мелкой детали, недоступной глазу. Обычно через такое отделение проходило по 5-6 тысяч злотых за день. Но в первые дни месяца, ввиду платежей, эта сумма увеличивалась вдвое-втрое, можно было ожидать добычу в 15-20 тысяч злотых.

Роман Барановськый несколько раз сам заходил на почту для проверки собранных сведений. Разработанный им план нападения состоял в следующем. За две-три минуты до шести вечера пятеро боевиков войдут в операционный зал. Все будут делать вид, что им спешно отправить пакет или заполнить бланк перевода. Весь этот спектакль следовало тянуть до тех пор пока не выйдет последний настоящий посетитель и ввозный не запрет за ним дверь. Тогда боевики все разом выхватят пистолеты и приступят к делу. Первый «терроризирует» возного и ставит его с поднятыми руками «мордой лица» к стене. Трое врываются в помещения для служащих и таким же образом «терроризируют» и их. Четвертый закрывает окно в комнате начальницы, выходящее на улицу. Пятый делает то же в операционном зале, а затем идет на помощь четвертому. Забрав деньги и заперев дверь на ключ снаружи боевики через двор идут в браму дома ч. 4 по ул. Снядецькых. Там их ожидает автомобиль с работающим двигателем. Первую пятерку охраняет вторая: двое боевиков со стороны ул. Снядецькых, двое со стороны ул. Глыбокой, еще один в браме почтового отделения. Как только начнется отступление, он запрет браму специально приготовленной колодкой с автоматическим замком – что бы никто не мог войти с улицы.

Автомобиль на обычной для города скорости поедет вниз по ул. Потоцького. На углу Потоцького и Шимоновычив выйдет первый боевик, на углу Шымоновычив и 1-го Лыстопада – второй, на углах последующих улиц – еще по одному и так до школы Сенкевича на ул. Пильной. В машине останутся двое, которые и доставят деньги и оружие. Каждый боевик должен был постараться что бы на углу его ожидала знакомая девушка. Каждый сам отвечает за свою маскировку и грим, также – за алиби. Лучше всего заранее выехать из Львова «на каникулы», а затем незаметно вернуться в город.

План выглядел простым и разумным, но проблемы начались уже на первой же встрече назначенных для его исполнения боевиков. Роман Барановськый собрал их во дворе Сокола-III по ул. Городецкой для того что бы участники нападения могли присмотреться друг к другу и в критический момент отличить «своих» от «чужих». По словам Зыновия Кныша, также принимавшего участие в нападении: «Собралась группа парней, всем по 20 -22 года, их которых никто и не нюхал пороха». Из собравшихся Кныш знал по имени Володымыра Ордынця, остальных – в лицо. Можно было предполагать, что и они друг-друга знают, так как все проживали легально. Такой выбор отчасти был вынужденным, боевики должны были хороше знать город и чувствовать себя там как дома.

Распределили роли: Кнышу выпало «терроризировать» ввозного, в браме оставался Ордынець, трое, в том числе – Дзюнык должны были действовать внутри. Двое боевиков, Евген Скыцькый и еще один неизвестный должны были охранять группу и машину со стороны ул. Снядецькых, и в случае погони – прикрыть их отступление.

Барановськый сознательно не назначил старшего, каждый должен был делать то, что ему указали заранее. По его мнению такое решение не подводило руководителя акции «под вышку», но, как впоследствии заметил Кныш: «даже в армии, посылая двух человек, одного назначают старшим»…

Нападение состоялось 3 июля 1928 г. в прекрасный летний день и костюмированные боевики выглядели довольно забавно. Так, Кныш в браме накинул на себя длиннополый прорезиненый дождевик и красную корпорантскую шапочку, на носу пенсне, в руках пакет с фиктивным адресом в Люблине, во внешнем кармане пиджака – пистолет «Ортгис».

Ровно без двух минут шесть Кныш вошел в операционный зал, там уже крутились трое боевиков, буквально наступая на пятки Кнышу подоспел и четвертый. Ввозный недовольно бурчал и погонял посетителей, но сделать ничего не мог – еще не пробило шесть, в Польше с этим было строго.

Едва вышел единственный настоящий посетитель – пожилой еврей и за ним закрылась дверь, как Кныш поставил ввозного лицом к стене, Дзюнык и еще двое метнулись за перегородку, пятый не спеша закрыл окно операционного зала, предварительно взглянув – не стоит ли кто-нибудь под окнами и последовал за ними.

Внезапно раздался неистовый женский крик, женщина орала не переставая, как резаная. В операционный зал вернулись Дзюнык и остальные боевики, один из них держал в руке рюкзак. Кныш выпустил всю компанию и запер дверь снаружи. Оказалось, что он отступает последним, Ордынця в браме уже не было. Ноги Кныша запутались в полах плаща и он никак не мог перелезть через забор, разделявший двор. Хорошо, что доски заранее подпилили и Кныш их просто проломил. Все уже сидели в машине, ждали его и не знали что случилось.

Наконец такси №115 тронулось с места. В салоне Кныш отдал плащ, шапочку и пистолет Ордынцу. (Оружие, четыре пистолета «Ортгис» Володымыр Мырош завез на квартирусвоего приятеля Володымыра Кубова, где и спрятал под полом. Свой пистолет Иван Плахтына спрятал отдельно у става «Батяривка». Прим. конс.) На первом же повороте Кныш вышел, его ожидала Нуся Чемерынська (Анна, «Искра», «Качечка», 1907 г. р.). Взявшись за руки парочка направилась к пруду «Свитезь», потом через Вулецьку гору к остановке трамвая. Там Кныш попрощался с Чемерынськой и вернулся на Бальонову – делать алиби. В тот день Ирина Туркевыч, режиссер «Арса» давала в своем саду прием с чаем и развлечениями. На таких приемах обычно было многолюдно, каждый из гостей был занят собой и можно было надеяться что двухчасового отсутствия Кныша и Дзюныка никто не заметит. На крайний случай Лида и Ирина Туркевыч должны были подтвердить присутствие обоих в указанное время, с 17 до 19.

Оказалось, что Дзюнык приехал раньше Кныша, он выходил вторым и на углу ул. 1-го Листопада, откуда до трамвая было значительно ближе. Отсутствия обоих никто не заметил, подельники покрутились по саду еще часа полтора – что-бы «отметиться» и отправились поездом в Коломыю.

По пути Кныш узнал, что именно произошло в комнате заведующей. Когда Дзюнык туда вошел, он застал внутри кассиршу и какого-то типа, державшего в руке банкноту в 20 злотых. Им оказался Леопольд Вайнштейн инкассатор текстильной фабрики. Дзюнык закрыл окно, было слышно как посетитель стучит зубами со страха. Когда Дзюнык крикнул кассирше «где ключ от кассы!», та упала в кресло, замочила пол и заорала во все горло. Добиться от нее ответа было невозможно. Боевики в это время собирали мелочь из подручных касс на столах, но 20 злотых принадлежавшие посетителю они не взяли. Найти ключ не удалось, впоследствии из газет узнали, что он висел у заведующей на шее…

Нападение оказалось крайне неудачным. Взяли всего 19 злотых 50 грошей из 49 400 злотых наличными, хранившихся в кассе. В день нападения, после обеда, городская электростанция внесла на свой счет в Почтовой Сберегательной Кассе 25 000 злотых. Обычно эти деньги сдавали в кассу на почтамте. Увидев такую кучу денег заведующая занервничала и заперла обычно открытую кассу на ключ, который повесила себе на шею.

Более того, полиции вскоре удалось напасть на след. Оказалось, что в одной из квартир на первом этаже дома № 6 по ул. Снядецькых, соседнего с тем где ожидала машина, в день нападения работали белошвейки. В Галычыни было принято нанимать белошвейку на день-два, когда набиралось много работы по ремонту вещей. И наняли как раз знакомых шофера Ивана Штокало! День был жаркий, работы много, поэтому Ирына Стецюк (20 лет) и Мария Семковыч (17 лет) сидели у окна и болтали с парнем. Когда хозяева квартиры узнали, что произошло нападение, они тут же сообщили об этом полиции. Ничего не подозревавшие белошвейки указали на водителя и уже вечером тот оказался под перекрестным допросом.

На этот случай Барановськый предусмотрел, что шофер не будет ничего отрицать и покажет, что машину нанял Володымыр Ордынець, известный как слесраный подмастерье. Заказ был даже записан в книгу регистрации со всеми подробностями: день, час, сумма задатка (1 доллар), вымышленные имя и адрес заказчика - так обычно поступали если предстоял выезд на блядки.

Предполагалось, что Ордынца вовремя известят о «шухере» и он скроется за границей, оборвав все концы. Но его нашли слишком быстро. Уже на следующий день после нападения полиция приехала за ним в село. Он косил траву в поле и видел, что за ним идут, но в бега почему-то не подался.

Ордынець был здоров как медведь и можно было предположить, что допросы в полиции он вынесет. Но следующую фатальную ошибку совершил сам Роман Барановськый, он привлек для нападения еще троих человек, проживавших во Львове в одном доме с Ордынцом. Их взяли в тот же день, один – Володымыр Мырош, «раскололся» и дал признательные показания, за одно «засыпал» и остальных. Однако, из пяти непосредственных исполнителей нападения были взяты только трое, Кнышу и Дзюныку удалось отпереться, сестры Туркевыч подтвердили их алиби.

Был назначен «наглый суд» – очень точное определение в польском языке, в русском переводе «безотлагательный суд» смысловая нагрузка теряется. Последовавший 19-24 июля 1928 г. судебный процесс доказательной базой не блистал. Так, заведующая п. Михалина Тустановська в том кто подошел к ней с пистолетом опознала… шофера Ивана Штокала. Опознала и второго, «который был в маске и приставил ей к голове пистолет». Фактически, обвинение основывалось на признательных показаниях подсудимых, из которых только Иван Штокало полностью отрицал свою вину, ни мало не смущаясь очевидной нелогичностью даваемых показаний.

В результате Володымыр Ордынець (1907 г. р. «Вуйко» член УВО) и Иван Плахтына (1908 г. р. помощник электромонтера) были приговорены к смерти через повешение. По австрийскому закону первым должен был быть повешен Иван Плахтына, как наименее виновный. Когда приговор объявили, мать Плахтыны крикнула «Сыну, як будуть тебе провадыты на шыбеныцю, не забудь заклыкаты – Хай живее Украйин!» Приговор вызвал общее возмущение среди украинской общины, хотя в тот же день оба приговоренных были помилованы президентом Польши и получили соответственно по 12 и 10 лет тюрьмы.

Володымыр Мырош (1908 г. р. член УВО получил семь лет «тяжелой» тюрьмы - с постом и твердым ложем каждые три месяца в день совершения преступления, Евген Качмарськый (1910 г. р. член Пласта, не член УВО) – пять лет с теми же условиями отбывания наказания. Дела Евгена Скыцького (1908 г. р. член УВО) и Ивана Штокало (1908 г. р. член УВО) были переданы обычному суду. Впоследствии оба получили по пять года. К обычному суду были привлечены и соучастники: В. Кубов, Роман Качмарськый и Вена Краевська. Остался неизвестным боевик, который вместе с Евгеном Скыцькым доставил машину с ул. Фредро на ул. Снядецькых и стоял там на стреме.

По логике событий Романа Шухевича тоже должны были бы привлечь к нападению на почтовый филиал № 13 и как следствие - посадить. Однако этого не случилось. Почему?

Названная Б. Пидгайным причина – то, что он уже был замешан в громком «мокром деле» и поэтому его решили не привлекать, не выглядит убедительной. Привлекли же Ордынця, на котором «висел» свежий труп. (Положение самого Ордынца до крайности напоминало положение Шухевича. Именно он был исполнителем аттентата на провокатора Мыхайла Гука.. В этом деле полиция также пошла по ложному следу, были арестованы Платон-Иван Полотнюк и Иван Сенив. Оба принадлежали к тому же 10 куреню Пласту «Чорноморци», что и Роман Шухевич и были его приятелями. Прим. конс)

Кныш не называет Шухевича среди участников нападения, но и не раскрывает имени боевика, оставшегося «незасвеченным». В своих воспоминаниях, написанных уже после раскола, он вообще упоминает Шухевича редко и только, там, где этого нельзя избегнуть. Причиной такой позиции является последующая принадлежность обоих к непримиримо враждебным группировкам.

Однако, со слов Пидгайного известно, что Барановському в числе прочих была передана и связь с Шухевичем. Еще в марте (апреле?) 1928 г. Шухевич сообщил Пидгайному о предстоящей встрече с Романом Барановськым, заменившим Сайкевыча. Речь шла о деле Атаманчука и Вербыцького, после вынесения смертного приговора те настойчиво добивались от Команды УВО «выявления подлинных исполнителей». Сошлись на том, что все останется по-старому, а Барановськый постарается «зацытькать» обоих приговоренных и успокоить их семьи. (Такое отношение к «братанам» может показаться циничны, но на практике подобного рода хлопоты изрядно отягощают. В тюрьме нет хуже людей, чем невиновные. Поэтому следует быть виновным – так легче отбывать. Прим. Конс.)

Резонно предположить, что Шухевич был законспирирован до лучших времен, на что намекают и авторы воспоминаний. Хотя автор больше верит в заступничество Пречистой Божьей матери, медальон которой он постоянно носил на груди.

Чудесный Медальон, или медальон Непорочного Зачатия, был дан св. Екатерине Лабур, сестре милосердия Пресвятой Девой Марией в субботу 27 ноября 1830 г в часовне на улице Дибак  в Париже. Пресвятая Дева поручила ей миссию изготовить чудодейственный медальон по показанному образцу. «Постарайся что бы он был выбит по этому образцу. Люди, которые будут его носить с почитанием и доверием, получат большие  благодати».

По мнению св. Максимилиана: «Многих людей угнетает моральное зло, символом которого является змий. На  медальоне   змий  находится под стопою   Девы   Марии   согласно  Божьему  Обетованию о том,  что  Она поразит его в голову. Эта изображение  внушает нам  доверие  к  Пресвятой Деве, поэтому мы  молимся:  „О  Мария, без первородного греха зачатая...”, а Она источает лучи благодати, которые просвещают умы и  разжигают наши  сердца.  На обратной стороне медальона изображены два сердца,  Иисуса и Марии, которые напоминают верующим, что  главным  источником  человеческой жизни является любовь Сердца Иисуса, которое  воодушевляет  всех нас через Марию, через Ее любящее Сердце».

Св.  Максимилиан  не  гнушался   давать медальон даже мастерам масонских лож и гестаповцам. Он говорил: «Пускай Медальон Непорочной  будет  оружием каждого рыцаря  Непорочной. Если кто-нибудь, даже самый дурной человек, согласится   носить   этот Медальон на себе, следует дать его ему и молится за него;  по  возможности добрым словом и примером нужно стараться неуклонно вести его к любви к Непорочной, учить его прибегать к Ней во всех трудностях и искушениях. Кто  искренне начнет  молиться  к  Деве Марии,  а в  особенности в Её праздник, тот  вскоре не сможет не подойти к исповеди. Много  зла  на   свете,   но   вспомним же,   что   Непорочная   бесконечно более могущественна».

Чудесный  Медальон   является необыкновенно действенным средством.  Многие католики и некоторые не католики по всему миру надевают Чудесный Медальон, который, как они считают, приносит им особую благодать через заступничество Марии, если носить его с верой и преданностью. В первую и Вторую мировую войну медальон носили многие солдаты. Носил его и я – Пречистая Божья Мать не подвела.

Братья и сестры! С уважением и любовью непрестанно носите  на  груди  медальон   Девы   Марии . После пробуждения и перед сном  целуйте  его благоговейно и часто   произносите выбитый на нем девиз. Пресвятая Дева пожелала, чтобы Её приветствовали и призывали следующим образом:  «О Мария, без первородного греха зачатая; моли Бога о нас к Тебе прибегающих». Распространяйте  вокруг  себя  медальон и  дарите  его больным, огорчённым, страждущим  и  вообще всем, кто страдает от своих немощей и недугов.

(Культ Непорочного зачатия Пресвятой Девы в украинском православии был распространен с конца 17 ст. Центром культа была Киево-Могилянская духовная академия, преподаватели и спудеи которой считали себя рыцарями Непорочной. Впрочем, как и польские гусары. Прим. конс.)

Путь бурша

Что занимало нашего героя помимо организационной деятельности? Обучение на Политехнике шло неспешно, напомним, что Шухевыч избрал стезю вечного студента-вольнослушателя.

Его образ жизни на этой стезе в одном важном аспекте отличался от принятого у большинства его настоящих и будущих товарищей по Организации. Шухевыч проживал и столовался дома, а не в бурсе и харчевне Академического Дома (ул. Супинського ч. 21). В отличии от большинства даже нынешних – «сильских» студентов-украинцев, он не был отягощен посылками из дому: их доставкой, дележом и приготовлением на примусе.

Годы-то были голодные. Так, будущий соратник Олекса Гасын, просто половинил посылки, проходившие через Академический Дом, собирал для своей группы «мыто» и в начатые вкладывал акт за подписями свидетелей: сколько и чего взято. Степан Бандера, которого он тоже объедал, именовал это «прысохло до свойих». Впоследствии эта кухонная общность обитателей нескольких комнат «Академического Дома» будет иметь далеко идущие последствия.

Отсутствие необходимости бороться за существование порождает досуг, а с ним - культурные запросы. Шухевыч использовал свободное время для совершенствования тела и духа. Свидетельствуют, что он никогда не пропускал утренних тренировок на площади «Сокола-Батька» (стадион по ул. Стрыйська 35). Обычно там занимались украинские студенты, принадлежавшие к различным спортивным клубам. Сам Роман принадлежал к Украинскому студентському спортывному клубу (УССК).

Каждое воскресенье после утренней гимнастики на пл. Сокола-Бвтька «Черноморцы» направлялись в Успенскую (Волошскую) церковь на «двенадцатку» – Службу Божью, начинавшуюся в 12 часов дня. Шухеввыч всегда присутствовал на этой службе. Современники затем вспоминали, как он и его друзья поспешно снимали синие береты, клали на грудь широкие «лабатые» кресты и входили в церковь. В службе участвовали активно. «Шух, «Куфа» и я стояли в группе вторых теноров, Влодко-солист знал свое дело, его болгарское «Вирую», производило впечатление, Карпевыч побожно пел «Отче наш», а бас Добрянськый отличался в «Исполнь небо и земля».

В остальном Автор даже затрудняется расставить приоритеты, так как их расставил бы сам Шухевыч. Чему бы он отдал предпочтение: музыке или фехтованию?

В 1926 г. Шухевыч поступил во Львовский музыкальный институт им. Лысенка на класс фортепиано. История этого музыкального учебного заведения восходит еще к 1826 г., когда стараниями Франца Ксаверия Моцарта был открыт певческий институт Святой Цецилии. В 1852 г. во Львове была создана консерватория. Ее первымс директором стал Кароль Микули (1821 – 1897). В консерватории получили образование Соломия Крушельныцька, Маурици Розенталь, Васыль Барвинськый. В 1903 г. на базе консерватории был образован высший музыкальный институт, которому впоследствии было присвоено имя Лысенко. Прфессиональный уовень выпускников института считался очень высоким, после стажировки в Венской музыкальной академии они могли с успехом выступать на лучших сценах Европы и Америки.

Особенно славилась фортепьянная школа института. Она была основанна верным учеником Шопина – Каролем Микули, хранила и развивала стиль романтической пианистики. В 20 ст. Львовская школа дала миру известных исполнителей Мечислава Горшовського, Рауля Кочальского, Любку Колесу, Галыну Левыцьку, Леопольда Мюнцера, Ромна Савыцького, Эдварда Штоэрмана. Восходящей звездой школы считалась и Дария Гордынська, обучавшаяся в классе Васыля Барвинського.

Однако, польские власти в 1920 гг. не признавали диплом института и его выпускникам, что бы заниматься профессиональной деятельностью в Польше приходилось проходить пресловутую «нострификацию» - представать перед акустической комиссией Польского музыкального общества. Это было скандально и к этой истории мы еще вернемся.

Класс, в котором обучался Роман Шухевыч вел один из его дядьев, профессор Тарас Шухевыч - пианист европейского, а по тогдашним временам и мирового класса. В 1910 г. он окончил музыкальный институт по классу фортепиано В. Курца, а в 1914 г. Берлинскую музыкальную академию по классу фортепиано Берта и Догнани. В 1920-1930 гг. С. Шухевыч гастролировал как пианист-солист в Германии, Чехословакии, Югославии, много выступал в Польше. В его репертуар входили «Карнавал» Грига, мазурки и концерты Шопина, «Багатель» и «Аппассионата» Бетховена, «Фантазия» Моцарта, «Рапсодия №1» Листа, «Баркарола» Рубинштейна, «Гавот» Глазунова. Можно предполагать, что музыкальные предпочтения Романа во многом формировались под влиянием дяди. Помимо неизбежного для пианистов Шопина его увлекла сумеречная нордическая музыка Грига. (Его «Песню Сольвейг» лучше слушать в инструментальном исполении. Прим. конс.)

Романтический стиль львовской пианистики вполне отвечал динамичному, порывистому и непредсказуемому стилю итальянского фехтования на саблях, с конца 19 ст. победно шествовавшему по Европе. Уже в 1920 г. на польском была издана брошюра Владислава Соболевского «Шермерка на шабле», пропагандирующая итальянскую технику. В 1929 г. был выпущен полноценный учебник инж. Влодзимежа Маньковскего (Львовский Клуб Фехтования - LKS) «Шермерка на шабле».

К началу 1930 гг. польские саблисты считались в мире третьими после итальянцев и венгров. В 1930 г. на чемпионате Европы в Бельгии в Льеже они победили французов 9:7 и завоевали бронзовую медаль. Успеху способствовало и приглашение из Венгрии известного тренера маэстро Белы Сомбатхели (Bela Szombathely). Именно, венгры стали первыми прилежными учениками итальянских мастеров. В Венгрии преподавал сам маэстро Итало Сантелли (Italo Santelli), выдающийся представитель итальянской школы, звезда которого блистала в описываемый период и еще долго впоследствии.

(В отечественном культурном пространстве фехтование изначально было итальянским. Само понятие «szermierka» происходит от итальянского корня «scherma» (фехтовиать). Итальянское слово «schermitore» - фехтовальщик перешло и в словянские языки. В Далмации и Славонии фамилия Shermet, производная от schermitore, встречается уже в 17 ст. При близости юго-западных словянских наречий отсутствуют основания полагать, что отечественное фамильное прозвище боярского/казацкого происхождения Шеремет, Шеремета означает что то иное, чем фехтовальное искусство его носителя-родоначальника.

Что до самого итальянского стиля владения саблей, то рассказать о нем непосвященным читателям в двух словах не просто. Маэстро Итало Сантелли (Italo Santelli), выдающийся представитель итальянской школы, звезда которого блистала в описываемый период и еще долго впоследствии, на сей предмет выразился так: “фехтованием следует заниматься – а не писать о нем”.

Рассмотрим разницу между обоими стилями: французским и итальянским, на примере. Следует сказать, что определение «французский» прилагается к данному стилю сабельного фехтования весьма условно, во многом из-за того, что центром данного стиля стала кавалерийская школа в Сомюре. Во Франции фехтование саблей оставалось сугубо военным.

В основу его были положены приемы сабельного фехтования в том виде, в котором они распространились в Европе вместе с легкой кавалерией – гусарами. Примером этой старой техники являются школы Анжело и Ле Маршана. Затем эти приемы были развиты применительно к образцам сабли, которую во Франции довольно безуспешно пытались усовершенствовать в конце 18 – начале 19 ст.

Ключевым приемом сабельного фехтования, его nek plus ultra, является фр./ит. Moulinet/Molinelli - укр./пол. млынок. К сожалению, нашим читателям этот прием, если и знаком, то – в виде вполне театральной «сабельной крутки».

Во французском стиле сабельного фехтования, принятом и в России до 1917 г. «мулине» совершается движением кисти. Целью его является обойти защиту противника. Во французской школе мулине производится преимущественно в горизонтальной плоскости – более или менее наклонной, над головой, это так называемое истинное мулине. Если скрещение клинков произошло с наружной стороны – в терции, то обводное движение совершают слева-направо, французы говорят «а гоуш», если клинки скрестились со внутренней стороны – в кварте, то движение совершают справа-налево - «а друа». «Мулине» в вертикальной плоскости производится сверху-вниз – «энлеве» и снизу-вверх – «бризе». Во всех случаях движение оружия совершается на вытянутой руке вращением кисти.

Данное обстоятельство стало предметом жарких дискуссий, продлившихся многие десятилетия. Сила и дальность удара, наносимого кистью оставляли желать лучшего. Поэтому, маэстро Радаэлли в 1860 – 1870 гг. предложил свою технику владения саблей, в которой удары наносились с локтя с большей силой и дальностью.

Как об этом писал ученик Радаэлли капитан Дель Фрате: «Каждый удар требует силы, дальности, направленности и скорости. Сила требуется для того чтобы ввести противника из боя, дальность – для того чтобы сделать это с возможно большей дистанции. Направленность означает нанесение удара лезвием, а не плашмя. Скорость позволяет нанести удар возможно быстрее с тем чтобы усилить эффект удара и предупредить парирование/уклонение».

Вращение оружия в итальянском «молинелли» производится вокруг условного центра, находящегося в локте, а не в запястье. Рассмотрим самый простой пример - «молинелли фенденте» - наносится в голову сверху-вниз, по внутренней линии – вдоль своего левого бока. При обучении удар разучивается в три движения на «раз-два-три». 1. Поворотом предплечья оружие переводят в первое положение – лезвием вверх. 2. Движением локтя опускают оружие и вращают его вдоль своего левого бока. Рука от плеча до локтя поднята под углом 45 градусов относительно горизонтали. 3. Занесенным за голову оружием наносится удар со всей скорости движения руки, усиленный приседанием – движением корпуса вперед-вниз на согнутых коленях.

Сегодня это умеет каждая девочка, занимающаяся фехтованием на саблях. Парировала удар противника первой защитой, она же «сметающая» или «венгерская» – сбросила его клинок со своего вниз, и нанесла «молинелли фенденте» по балде, извините – по макушке маски. В бою такой удар расколет череп. Прим. конс.)

Львов слыл Меккой фехтования в Польше и знал себе цену. Именно во Львове был написан второй из сохранившихся до наших дней польских фехтовальных трактатов - «Школа шермерки сечней» Антони Дурского (1879 г.). Львовские мастера ни в чем – даже в прениях, не собирались уступать Варшаве. Оно и понятно, какое «фехтование» могло быть «под российским заборем» - разве французское... Компетенционные споры между Львовом и Вашавой завершились компромиссом. В 1925 г. штаб-квартиру Польского Фехтовального Союза (PZS) перенесли в Краков, а в 1928 г. – в Варшаву. Очевидная интрига французской школы.

Однако, и первый – в мае 1924 г. и второй – в апреле 1928 г. чемпионаты Польши происходили именно во Львове. Фехтовальный клуб размещался по ул. Сапеги д. 4. Наибольший интерес вызывало несомненно фехтование на саблях – в дни решающих боев зал был переполнен публикой, среди которой мог находиться и Шухевыч.

Неоспоримой первой саблей Львова был Tadeusz Friedrich, восьмикратный чемпион Речи Посполитой (4 – флорет, 2 – сабля, 2 – шпага), участник и победитель многих международных соревнований (бронзовые медали в командных соревнованиях саблистов на Олимпиадах 1928 и 1932 гг.).

Что касается профессионалов – maestro d’armes, или, как говорили в Польше – «фехтмистров», то в 1929 г. курс для фехтмистров в Варшаве закончил знаменитый впоследствии Ян Печыньский, чемпион «войск польских» 1933 г.. Помимо занятия должности фехтмистра в Первом Корпусе Кадетов во Львове, он обучал фехтованию также в Львовском Фехтовальном Клубе, фехтовальных секциях «Погони» и «Сокола-Матери». Именно он тренировал Фридриха.

Помимо спортивного фехтования, в Университете и на Политехнике практиковалось академическое, в сущности - дуэльное. Во Львовском универститете его преподавали с 1817 г. На Политехнике занятия по фехтованию проходили в институтском спортзале. Шухевыч неустанно совершенствовался в этом, втором после богословия, благороднейшем из свободных искусств и в украинском академическом кругу пользовался авторитетом. Сохранился протокол собрания членов 10-го куреня УСП (Уряду старшых пластунив) «Чорноморци» от 28 ноября 1928 г. в котором записано, что «Шух» и «Пика» должны найти для куреня инструктора «шермы».

Приглашали Шухевыча и для разрешения вопросов чести. Однажды Грыгор Мельнык, студент Львовской Политехники и приятель Степана Бандеры, на ул. Коперника у входа в Цитадель совершенно ненамеренно толкнул польского студента-корпоранта. Тот оскорбил его словом, на что Мельнык оскорбил его действием. Поляк предложил обменяться адресами, запахло дуэлью. На следующий день в Академический Дом явидись его секунданты. Секундантами Мельныка стали Олекса Гасын и Грыць Барабаш – студент права.

По кодексу чести Бозевича поединок можно было дней на десять отложить. За это время Мельныку надлежало как можно быстрее подучиться владеть саблей. Местных «мастеров» из Академического Дома Бандера оценивал невысоко и предложил своему приятелю обратиться к Шухевычу, тот как раз вернулся из Данцига (1929 г. Авт.).

Однако, до кровопролития дела не дошло. Пока Шухевыч тренировал, один из секундантов – Олекса Гасын разыскал некую студентку-польку. Та засвидетельствовала, что «тен гогусь», который счел себя оскорбленным банальным мордобитием, недавно похвалялся интимными отношениями с ее подругой, барышней хотя и эмансипированной, но вполне достойной! А согласно тогдашнего кодекса чести с человеком, ее не имеющим – иначе бы он имя своей партнерши не трепал, можно было на поединок и не выходить.

Узнав о таком исходе дела Бандера не преминул заметить Шухевычу:

Твой ученик имеет счастье.

Очевидно

С некоторым разочарованием подтвердил Шухевыч и добавил философски:

В поединке не все решает сильная рука. Это как на войне. Eventus belli semper dubius est.

Бандера, тоже обучавшийся в гимназии, понял о чем речь.

Сохранилось воспоминание об участии в дуэли самого Романа Шухевыча. Наш герой, как водится во всех историях о романтических героях, выступил в защиту репутации любимой девушки. А репутацию эту невольно задел его лучший друг.

Роман на каникулах (1927-1928 гг.??) проживал у своих будущих тестей –Березыннськых в с. Оглядлов Радеховського повета. Однажды он приехал верхом в соседнее село Нывыци и отвел своего лучшего друга Богдана Пидгайного, отдыхавшего там, в сторону – «поговорить»:

Я приехал вызвать тебя на поединок. Ты тяжко оскорбил мою суженую и только кровь смоет это оскорбление. Думаю, что нам не нужны секунданты и если ты не имеешь возражений, давай обсудим, когда и как.

Богдану, с его слов, было и жаль Романа и досадно за него, но он тоже считал себя человеком чести:

Хорошо, я дам тебе сатисфакцию, какую захочешь. Выбор оружия принадлежит тебе. Говори, где, когда и как. Но может ты сначала скажешь чем я ее обидел?

Ты сказал в обществе, что она ведьма…

Только тут Богдан понял – в чем дело.

Ты знаешь моего швагера? Сходи к нему, он при этом был – пусть тебе расскажет. А пока я в твоем распоряжении (исп. a sus ordenas)

Шухевич вскочил на коня и помчался по указанному адресу. А Богдан не спеша пешочком поплелся следом. Его швагер Грыць сидел в саду под тенистым деревом и читал «Сравнительные биографии» Плутарха. На недавний визит Шухевича указывала только земля, взрытая копытами.

Ну и?

Я рассказал ему всю историю, Он выслушал до конца, проклял, вскочил на коня и был таков.

Причиной вызова был некий «инструктор» (ученик зарабатывавший лекциями Авт.), обучавший на дому чему-то суженую Романа. Однажды он на лекции что-то такое ей сказал, она пожаловалась Роману, тот сделал инструктору замечание (я извиняюсь перед читателями, но это долгая старосветская история), на что услышал в ответ «Мол, пусть он сначала обратит внимание на своих друзей и что те говорят о его суженой». Оказалось, что Богдан «выдал» на приеме у учителей в Оглядове, мол Наталка – суженая Романа, с которой он уже был обручен, наверное ведьма и дала ему любысток, и теперь уже ничего не поделаешь… Разумеется, это было сказано в шутку. Но, Роман поверил, что Б